Евгений Разумов
Родился в 1955 году. Выпускник Литературного института им. А. М. Горького. Член СП России. Автор одиннадцати сборников стихотворений, публикаций в альманахах и журналах «Литературная учёба», «Александръ», «Дети Ра», «Зинзивер», «Плавмост», «Истоки», «Волга», «Подъём», «Нижний Новгород», «Москва», на сайтах «Российский писатель», «День литературы». Лауреат областных литературных премий – им. И. А. Дедкова (2015), им. Ю. В. Бекишева (2023), «Признание» (2025).
В трёх верстах от поля Куликова
На попутном газике промчусь.
Ни свистком, ни жезлом постового
Не одёрнет нас былая Русь.
Пролетим – и только пыль до неба.
Разживётся трёшкою шофёр.
Что ему Бориса тень и Глеба?..
Зря, Мамай, встреваешь в разговор!..
Будем ехать, слушая певичку,
Размышляя каждый о своём.
Под конец – обугленная спичка
Нас на миг объединит дымком.
Выходя в районном городишке,
Надевая в клеточку пиджак,
Я замечу около подмышки
Дырку с двухкопеечный медяк.
Удивлюсь, но, глянув ненароком
На брезент, окаменею – там
Две стрелы, калённые Востоком,
Стынут – предназначенные нам.
Бабушка Люба, земное «уа»
В люльке горланю не я ли?
…На фотографии жёлтой слова
Выцвели, что написали.
Этой дубовой аллеей брели
К бывшему барскому дому
В этой глуши или этой дали.
Бабушка милая, кто мы?..
Падали жёлуди с неба. Ага?..
Птицы сквозь церковь летели.
Там за тобою стояли века,
Бабушка… Через неделю
Папа и мама меня заберут
В город за сто километров.
«Это же рядышком, это же тут!..» –
Бабушка, шёпот мой ветру.
Твой сундучок через несколько лет
Тоже приедет с тобою
В город, где я оседлал драндулет,
Где я скворечники строю.
И поживём еще годик-другой
Вместе мы за занавеской,
Дом городской подпирая клюкой,
Бабушка, в комнате детской.
Бабушка Люба, земное «ау»
Выведет к этой ограде,
К этой сосне, под которой стою,
Крест деревянный твой гладя.
Ольге Коловой
Весь люминал не выпить, чтобы спать,
Который в интернате есть на полке.
Иконка смотрит на твою кровать,
Как на святую смотрят богомолки.
«Святая?..» – пообдёрнешь рукава
И пальчиком потрогаешь слезинку.
«Да просто я, – подумаешь, – жива.
Ну а страдать – мне это не в новинку».
По коридору ходят костыли.
Скрипит коляска за окном, гуляя.
Иных уж нет. На кладбище ушли.
Один хотя бы дохромал до рая?..
Молчит иконка. Вечером споёт,
Как мама – колыбельную когда-то.
…Во сне ты встанешь и протрёшь киот
Полоской бинтика или комочком ваты.
Питер Брейгель
«Перепись в Вифлееме»
Цедят вино из бочки. Режут свинью на ужин.
«Да Вифлеем ли это?» – спросит усталый
путник.
Хмуро кивнёт прохожий. Голос его простужен.
Мальчик на льду играет, в прорубь макая
прутик.
Возле гостиниц тесно. Перепись потому что.
Даже хибара ведьмы, что не сожгли когда-то,
Служит сегодня кровом. Чаем поит старушка
Тех, что бросали камни. Пьют, ничего, ребята.
В общем, денёк обычен, кабы звезда не висла
Вон, где из меди флюгер, кабы не эти двое:
Женщина и мужчина (что им земные числа
Переписи какой-то, если в душе – такое!..).
Ставни скрипят и двери. Нет под луною места,
Видимо, для Младенца. Только в пещере разве.
Где-то гудит волынка. Где-то звучит челеста.
Ослик жуёт солому. Бычьи грустны подглазья.
В общем, и ночь обычна, кабы не свет
небесный,
Кабы не стук Младенца ножкой внутри
Марии…
Что остаётся миру – свет Рождества исчезни?..
Каменный шар, откуда в небо глядят слепые.
1913 год
В каюте тикают часы (уже заведены).
Их проверяют на предмет дарения царём.
В провинциальной Костроме провинциальны сны.
Но надо, господа, сверять часы с календарём.
Там 300 циферка висит, что Сытин написал.
Там о Романовых рассказ из буквы золотой.
Солдатам выдадут махру и тысячу кресал.
Курите, дескать, чтобы знать, под чьею вы
пятой.
А офицерам – ордена, а дамам – пудры пуд
В коробочке от Фаберже, ещё – бутыль духов.
«Чу, император с корабля по пристани идут!»
«Где амператор на коне?» – пытают моряков.
Затем приходит свой черёд и череде часов –
Дворяне выстроились в ряд (трезвы как
на подбор).
Улыбка щурится царя поверх его усов.
«А царь-то махонькой у нас», – вдруг говорит
Егор.
«Цыц!» – на Егоршу говорит – «Цыц!» –
полицейский чин.
Егор картуз жевать готов и грызть фонарный
столб.
Для революции ещё как будто нет причин.
Тринитро-бродит-толуол внутри подпольных
колб.
Отцу Иоанну (Казадоеву)
От бытия далёк, поскольку занят бытом.
(То гвозди прикуплю, то новую пилу.)
Вчера вот занялся берёзовым корытом.
Капусты нарублю. Подам её к столу.
(Так и проходят дни.) А вы из эмпиреев
Мне пишете письмо, чтобы поднять с колен
Рукой своей и всех окрестных иереев.
Благодарю, отец!.. Но что я дам взамен?..
Из липы черпачок?.. Но вы не пьёте браги.
Скворечник из ольхи?.. Но где искать скворца
За тридевять земель?.. Вон глинушка в овраге.
«Х-мы… Нешто смастерить свистульку
для отца?.. –
Подумаю. – Авось в Ирландии сгодится.
Не созывать детей, но вострубить разок.
И обернутся враз аборигенов лица –
Чего, мол, он трубит? какой, мол, в этом прок?..»
А прок – разуть глаза. (Как говорят в России.)
Вернуться ко Христу. (Недалеко ушли?..)
Не бросит нас в ночи. (На то Он и Мессия.)
А в Дублине фонарь вы свой уже зажгли?..
Мальчик сидит на веранде с гербарием
Либо коллекцией бабочек вотчины,
Экспроприируемых пролетарием,
С буржуазией поскольку покончено.
Гольфы, и шорты, и галстук по-аглицки,
Кресло плетёное, муха жужжащая.
Снимет фотограф в Когдатобывалецке
Мальчику это его настоящее.
В будущем времени, глядя из Кембриджа,
В мальчике прошлом утопит сознание
Некто Эн Эн, упорхнувши колибрейше
От немоты своего осязания.
В памяти вынырнув где-то под Вырою,
Кресло очистив от пыли и копоти,
Мальчик сквозь пальцы, натёртые лирою,
Время увидит, что прежде могло быть и…
И не свершилось в российском периметре,
И не досталось ему вместе с бабочкой,
Чья адмиральская лента повытерта –
Пусть не копытом – кухаркиной тапочкой.
Ещё не выпал снег, но щурятся сороки.
На постоялый двор. На лодку рыбака.
Ледок уже сковал окрестности эклоги.
А здесь пока тепло и хорошо пока.
Охотники бредут по двое и по трое.
Собаки их борзы (видали кабана).
Я (если человек) – пилю, строгаю, строю.
Я (птица если) – жду, когда придёт весна.
Есть хворост и очаг. Есть котелок из меди.
И даже ложка есть. Была бы лишь крупа.
По этому пруду кататься будут дети
На костяных коньках (вон – целая толпа).
По той дороге воз опять покатит сено.
На постоялый двор опять придёт зима.
Я (если человек) – теплей штаны надену.
Я (птица если) – пух пораспушу сама.
Всё остальное есть и так уже в природе –
Гармония земли и каждого куста.
Я (вроде человек) смотрю: я – птица вроде.
Про «когито» и «сум» спросите у клеста.
Ничего не осталось от деда –
Ни избы, ни серпа, ни письма…
Только я да сестрёнка. Да где-то
Брат, двоюродный, впрочем, весьма.
А ведь был и картуз, и фуфайка,
И печать сельсовета была…
Почтальонша по имени Файка
Вдовым сделала четверть села.
А с безвестными – и половину
Осиротила, бланки нося.
Все рубахи отцовские – сыну,
Кроме белой, что в слёзоньках вся.
А теперь и рубахи истлели,
И отец мой, что их доносил.
Продержали отца в чёрном теле,
А другого он – и не просил.
Разве что перед смертью у ЖЭКа
Попросил он балконную дверь…
То ли ЖЭК не нашёл человека,
То ль… Поди в этом ЖЭКе проверь.
На отцовском кресте – обе даты.
А у деда – ни дат, ни креста.
Неизвестные наши солдаты
Ждут в земле на восток поезда.
Там, где дерево петрушка,
Там, где дерево укроп,
Обитает мышь-норушка
Посреди звериных троп.
У неё есть рукомойник,
Керосинка, чемодан,
Что оставил муж-покойник,
В бескозырке капитан.
У неё есть раскладушка,
Стол обеденный, утюг…
В общем, славно мышь-норушка
Всё расставила вокруг!
Жаль, что ростиком не вышла –
Не дотянется никак
Ни до чая, ни до вишни,
Ни до кренделя, где мак.
Жаль, что осенью на дачу
Кто-то вешает замок,
И она в потёмках плачет
Под иконкою, где Бог.
Здесь Ойкумены воздух пахнет сарматским
сыром.
Не Адыгея это, это – почти Колхида.
Мы не нашли друг друга, встретившись
с этим миром.
Правда, запомнил имя. Звали тебя Саида.
Время изменит лица, даденные судьбою.
Души – и те изменит шорох минутной стрелки.
Было ли что на свете – не у меня с тобою –
У Человека В Прошлом?.. Леты притоки мелки.
Не перейти, конечно, смертному этой ртути.
Но на руках подъятых – перенести бы душу,
Где ты живёшь, Саида, – истинная, по сути,
Где твоего покоя помыслом не нарушу.
Было ли что на свете выше у нас с тобою,
Чем дуновенье это над поцелуем судеб?..
И убедиться можно (небо ведь голубое):
Не было и, наверно, тысячу лет – не будет.
Поверх грибов и рыб вновь снегу намело.
Не скажешь мне: «Айда, Алёшка,
на рыбалку!»
А впрочем, и зимой рыбачье ремесло
Имеет место быть, коль заготовить палку
С пружинкой на конце. (У тяти в сундуке
И не такое есть.) Но надобны калоши.
Нет, дядя Жень, зимой я не хожу к реке.
Я – думаю. Стихи?.. И их писать не брошу.
До следующих рыб (в июне, например,
Когда проснётся червь и прочая наживка).
До будущих грибов («тут важен не размер –
Суб-стан-ци-я», – скажу, не почесав загривка).
«Ты – мыслящий тростник», – сказали обо мне
(Не бабки, дядя Жень, – в Германии философ
И книжица его). И, стало быть, в родне
У нас и Пастернак, и сам хирург Амосов.
А может быть, и гриб, что вырос возле пня.
Не думает?.. А я почём об этом знаю?..
Смотрю на паука уже четыре дня.
Луна глядит на нас. И – тоже не мигая.
И дружба, и любовь, и прочие забавы
Смешны для муравья, смешны для стрекозы.
Смеюсь и я, дружок. Имею то есть право
Не принимать всерьёз в былом былой слезы.
А нынешняя что ж?.. Дружок, на то и кепка,
Чтоб утереть тайком на фоне муравья.
(Смешное фото нас удерживает крепко
От крепкого вина и прочего питья.)
Соломинки жуём. Глядим на муравейник,
Где дел невпроворот. (Лентяи мы, дружок.
А может быть, карман не переносит денег,
И потому – худой среди худых порток.)
А впрочем, а-а-а – наступим мы на грабли
И всё-таки чуток потрудимся в саду,
Что переходит в лес. Глаза мои ослабли –
Для будущей весны скворечни не найду.
Ведь выпилил её и сколотил на славу!..
(А может быть, во сне?..) Присядь и ты, дружок!..
На фоне муравья, что смотрит на канаву
С компостом, где ботва и прочий корешок.
«Всё – суета сует», – он думает, должно быть.
Но муравьиный спирт, дружок, всегда при нём.
И нам с тобой пора на электричку топать.
И забывать во сне, о чём рыдали днём.
