И хлынет в душу первородный свет…
Татьяна ГРИБАНОВА
Родные старые просёлки,
и свечи сосен вдоль обочин,
и в лужах облаков осколки,
и дроби дятла многоточьем.
Просёлки – сныть да подорожник,
суглинок, стёртый в блеск подковами…
На них века крошились в крошево,
в пыль придорожную поло́вую.
Я им знакома по обличию –
ах, сколько вместе нами пройдено!
Пишу «про-сё-лок» по привычке я,
рука сама выводит: «ро-ди-на».
По заре,
продрогшей и туманной,
растревожив чуткий сон земли,
расплескав тоску-печаль в бурьяны,
с родиной прощались журавли.
День вставал дымами в поднебесье
в позабытой Богом стороне…
Ни души,
лишь над октябрьской весью
клёкот птиц в бездонной вышине.
То листва с деревьев облетает?
Или сердце чует зов земли?..
Ну о чём?..
О ком опять рыдают
в небесах над Русью журавли?
Я из тутошних мест, где полынны ветра,
где сугробы по пояс к Николе.
Я – берёзовой роще родная сестра
и корнями вросла в это поле.
Как зарделся калиной морозный закат!
Зазвонили к вечере так ладно,
что посыпался иней с крестов и оград,
донесло от стогов запах мяты.
Потянулись из труб золотые столбы,
заморгали сквозь темень оконца.
Здесь подачек особых не ждут от судьбы,
здесь встают с петухами, до солнца.
И голосят в причёты порой от тоски,
коли вовсе душа «занемогла».
А бывает, поют всё от той же тоски
задушевным прабабкиным слогом.
Да, за хлебом – пять вёрст, да, в метель
не с руки…
Но зато недалече до Бога.
На пороге – Филипповки,
до Роштва – подать рукой.
Словно ёжик месяц колкий,
небо в кружевных оборках,
хутор – тетерев глухой.
Выйдешь хрусткой снежной стёжкой
в сумерках льняных на двор.
Принесёшь домой в лукошке
из сенной чердачной лёжки
подмороженный апорт.
Топнешь валенками в сенцах.
Дверь откроешь – пар валит.
Смачно печь жуёт поленца.
Образа под полотенцем.
День до донышка испит.
Со святой водицей склянку
выудишь из захорон.
Как ведётся, по порядку
окропишь всё до заплатки,
каждый угол, посолонь.
Скатерть «постную» достанешь,
сыщешь чабреца пучок…
Там, глядишь, и скрипнет ставней
в захолустье друг мой давний,
ангел мой: мол, на часок.
Угощу апортом славным,
потолкуем под чаёк.
Ты помнишь, как светлым-светло
февра́лят щедрые метели?..
В избе и на душе – тепло,
сверчок за печкой свиристелит.
Искрит и просится в окно
заиндевелых птичек стая.
Ночь колдовским веретеном,
как шерсть, метель в клубки мотает.
И жмутся валенки к печи:
так укатались – не согреться.
А на столешне – калачи,
их сдобой дышат даже сенцы.
Кот извалялся ото сна,
мурчит о бабочках и лете.
И нет февральской ночи дна,
и нет конца ночной беседе.
Сусальной люлькою младик
висит над санною дорогой.
И осиян Пресветлый лик,
тот, что взирал с божницы строго.
Февраль бесснежный. Нагота
простуженной до скрипа рощи.
Берёз на взгорье береста
надраена дождём – нет мочи.
Трав раскудлаченных кудель.
Суглинок – хоть на булку масли.
В рябу́ю лужу свиристель
роняет алых ягод кляксы.
Ещё не видно птичьих строк –
пером не тронут серый ватман.
Но час придёт, наступит срок,
и грянет март немолчным гамом.
Пусть этот грай, пусть этот шум
скорей наполнят лес и поле,
переполох и чувств, и дум
в простор поманит за собою.
Пусть хлынет в душу солнце вновь –
от вёсен ведь не отвертеться!
И пусть нескладную любовь
март размотает, как наследство.
ЗИМНИЙ ВЕЧЕР
Крупою пшённой сыплет снег
на поле, луг, на лес и дом –
на весь просторный белый свет.
Как будто с лунным молоком
на всю Вселенную, на всех
ночь кашу варит на обед,
помешивая черпаком.
Поленья щёлкают в печи,
и в доме пахнет гарбузнёй.
О мамке вспомнив, в поздний час
там, где-то в сенцах, за стеной
телёночек мало́й мычит…
Как тыщи лет, и в этот раз
Всевидящий бабулин Спас
лучит любовь из-за свечи.
Пусть небо метели пророчит –
то Суриков, то вдруг Грабарь, –
форзиций беременны почки,
и Сретеньем дышит февраль.
Пусть лучшее кануло в Лету,
но станешь ли помнить о том,
когда залихватски с рассветом
синицы звенят под окном?
И в солнечный полдень с откоса
на речку сбегают гурьбой
купаться в протоке берёзы
в короне ветвей золотой.
И ночью всё чаще не спится.
Не стерпишь, уйдёшь на крыльцо
ветров свежестираным ситцам
подставить навстречу лицо.
Что ни говори, а песня спета –
на крыло становится февраль.
Время Сретенья зимы со Светом,
светлых встреч… Завьюженных не жаль.
Шёлк небес помят, но крепко выжат.
Мысли больше не летят вразнос.
И сусаль по венам – прямо с крыши.
Кроме шуток! Я до слёз всерьёз.
Исцелит, затянет кракелюры.
И заштопает себя душа…
Зарастёт полынями к июлю
меж сердцами нашими межа.
ПОСТНОЕ
Гулко, строго и весомо
колокол смиряет даль.
На реке с глухих потёмок
бьётся в крошево хрусталь.
Через долы, через поле –
видно, так ему с руки –
едет Март на шатких дровнях
вдоль промоин, напрямки.
Ранней ранью стёжкой зыбкой
на пригорок поднимусь –
в ивовой плетёной зыбке
сном рассветным дремлет Русь –
и, прильнув к округе слухом,
осеню себя крестом…
Вдруг печным потянет духом –
с полверсты родимый дом.
Там куда ни кинешь взором –
горсть берёз, полынь да тишь…
По-над речкой, на просторе
два ряда линялых крыш.
И над каждою – скворечня,
и под каждой теплит жизнь,
и одно навеки вечно:
выживай-молись-крепись.
Вдоль дорог – клоки соломы…
Воронья с кладби́ща стон…
Тот же
испокон знакомый,
долгий,
вещий
русский сон.
Пропах землёю талой двор,
листвой прогорклой.
Скребётся лужа о забор
златым осколком.
Смотрю в окошко: в купырях,
как в кущах рая,
румяным яблоком заря
с ветвей свисает.
И вечер тихий и льняной,
пролеской вышит.
Рогатый, но ещё слепой
младик над крышей.
А воздух, словно молоко,
белёс и влажен.
И кто-то скачет далеко
просёлком нашим.
В дому тепло, свистит щегол
задорно в клетке.
Плетёт корзинки для грибов
на лавке дедка,
толкует вести из газет,
ест тюрю с хлебом.
Лучит с божницы постный свет
букетик вербы.
Отфевралило! И светом
затопило Божий мир!
Угомону солнцу нету,
воздух – розовый зефир.
День мигнёт в делах несчётных,
канет солнышком в разлив,
слово к слову, словно соты,
встанет ряд весенних рифм.
Это срочно свиристели
покидают отчий край.
Слышишь? Март своей капелью
поднял пёсий перелай.
Это – чуешь? – у проталин
дзынькнул звонкий первоцвет.
С колоколенки сусалью
бла́говест пролил рассвет.
МАСЛЕНИЧНОЕ
Когда румяный солнцеликий блин,
весь в дырочках веснушчатого цвета,
взлетит над белым полымем долин,
как будто в русской печке над загнеткой,
вдруг о порог затокает капель,
и шмыгнет луч сквозь кружевные тюли,
изба гулюкнет, словно колыбель,
очнётся день и закипит, как улей.
Взойду прорыхлой стёжкою на холм –
канун зимы, лазурь небесной дали,
и над рекой – умытый белоствол,
и полынья в чешуйчатой сусали.
Вот-вот земля, как суету сует,
снега стряхнёт, до них теперь ли дело!
И хлынет в душу первородный свет
из всех земных и неземных пределов.
