К 130-летию
Сергея Есенина
Александр БАЛТИН
1
Щедрая мудрость дервиша, избравшего узкий путь: «Мне ничего не надо, мне никого не жаль…» сменяется русским резким тремоло, разрывающим душу, показывающим, насколько русский человек живёт душою, хотя и не умеет её устроить, сделать спокойною, не раздражённой:
Жаль мне себя немного,
Жалко бездомных собак,
Эта прямая дорога
Меня привела в кабак.
Нежное сердце Есенина могло давать резкие ритмы: крик на разрыв:
Что ж вы ругаетесь, дьяволы?
Иль я не сын страны?
Каждый из нас закладывал
За рюмку свои штаны.
Он резко контрастен – национальный поэт, и дорога, которой вынужден был пройти, лабиринт скорее, туго закрученный, подразумевала полюса…
Ранний Есенин был мистичен, упоительно усложнён в образности:
Так кони не стряхнут хвостами
В хребты их пьющую луну…
О, если б прорасти глазами,
Как эти листья, в глубину.
О, велика жажда прорастания в глубину эту, к корням причин, словно осознание плывёт серебристым облаком – сколь бы ни был прекрасен внешний мир, он всего лишь следствие сложных сокрытых причин, какие и хочется освоить, познать, изведать.
Рано появился Чёрный человек, заглядывающий в душу, грустящую о небесах, не устраивала его подобная грусть, рано появился, чтобы взорваться потом страшной великой поэмой, разрывающей небеса читательского сознания.
Да и… был ли Чёрный? Или вглядывание в собственную бездну дало такового?
Грустно звучит тальянка. Где теперь, в двадцать первом веке с его переусложнёнными технологиями, услышишь её, нежную, но вот же – разносится, множась в пространстве, звук:
Сыпь, тальянка, звонко, сыпь, тальянка,
смело!
Вспомнить, что ли, юность, ту,
что пролетела?
Не шуми, осина, не пыли, дорога.
Пусть несётся песня к милой до порога.
Скорби много, грусти много, практически все песни Есенина грустны, исключая разве гудящую мощь ранних мистических поэм, где град Инония встаёт, возносясь под небеса:
Подыму свои руки к месяцу,
Раскушу его, как орех.
Не хочу я небес без лестницы,
Не хочу, чтобы падал снег.
Не хочу, чтоб умело хмуриться
На озёрах зари лицо.
Я сегодня снёсся, как курица,
Золотым словесным яйцом.
Иеремия, которому посвящена поэма, вглядывается в цветные её образы из запределья своего, вглядывается, понимая то, что недоступно слишком ограниченным в мирови́дении своём насельникам земли.
Пока золотыми звёздами в снег катятся глаза собачьи, разрывая сферы сердца, «Песнь о собаке» словно укором дана неправильно устроенному житью, и столько в ней суровой, неподвижной нежности:
И глухо, как от подачки,
Когда бросят ей камень в смех,
Покатились глаза собачьи
Золотыми звёздами в снег.
Многим ли теперь – в стране, скажем, двадцатилетних – созвучен Есенин?
Неважно, он остаётся вихрем запредельной русскости, потерянной деревенской правды, сакральной нежности.
Ржаной Христос.
Пшеничная Богородица.
Крест из берёзовых досок…
Каждый – сам свой крест.
Но песни Есенина так полно и плотно наполнили русское пространство, что сложно представить более световую силу…
2
Феномен русского космизма неповторим, и, учитывая, сколько вибраций русских поэтов в это было вовлечено, что оставил за бортом своих великолепных построений Н. Фёдоров, не могущий представить явление Есенина, гирлянда русского мира становится сияющей в той мере, в какой каждый огонь освящает тайну которую в полной мере не открыть, но стоит вчитаться, даже влиться в ощущение волшебства соприкосновения с духовным небом, которое дарит миру – щедр, как переориентированный Гобсек, – Есенин:
Душа грустит о небесах,
Она не здешних нив жилица.
Люблю, когда на деревах
Огонь зелёный шевелится.
Сразу рождается родное, корневое, русское, словно вшифрованное в код сознанья, которое не определить, да и вообще Иван Петрович Павлов, право имея, выгонял из лаборатории за использование этого слова.
Тем не менее… Сразу рождается родное ощущение: не для материальности, ставшей в годы нашей современности расплавленным воском, затягивающим в себя, а… ради неба…
Ради неба мы живём: и Есенин, делегированный озвучить таковую цель, сулящую больше боли, чем радости, феноменом стиха своего своеродного подтверждает хронос хоругви русского космизма…
Метафизического – хотя понятие не слишком наше, – философского, цветущего такими цветами, что наиболее чуткие русские души стремятся именно туда, – неба, открытого по-своему Есениным, едва ли знакомым с трудами Фёдорова…
Стихотворение развернётся хроникой сгорающих свечей; стихотворение, открывая себя постепенно – так действует жизнь, как персонаж, – стягивается к финалу, поражающему и образным строем, и страстным стремлением познать альфу бытия:
Так кони не стряхнут хвостами
В хребты их пьющую луну…
О, если б прорасти глазами,
Как эти листья, в глубину.
Эта глубина отдаёт сакральностью в большей мере, нежели стандартная церковность.
Эти листья, растущие из глаз, Есенин, представая поэтом-интеллектуалом, связанным… даже с бездной европейского средневековья (образ словно из бурь Босха), вместе свидетельствуют о русской страсти – прорасти в небо! – и о нежности… беспредельной нежности, уловленной поэтом, чётко им вписанной в соты медовости стихотворения.
У Есенина, раннего, конечно, много мистики, разворачиваются резкие и пышные, византийские отчасти штандарты его поэм.
Тут и Марфа-посадница, с тараканом-бесом имеющая дело: космос космизма, позволивший ей превзойти нашёптывания, серые, чёрные, многолапчато скребущие душу…
Резко, стихом, рвущимся в беспредельность, как стела, как обелиск, Есенин начинает:
Не устрашуся гибели,
Ни копий, ни стрел дождей, –
Так говорит по Библии
Пророк Есенин Сергей.
Пророк?
Да…
Христос Есенина идёт, сгибаемый крестом из берёзовых досок, босыми стопами по снегу…
И завораживающий образ не искупает, конечно, действо других, хотя и не слишком понятно, кто будет следовать за ним, русским Христом: гугнивая гроздь юродивых? Никто? Некто, одержимый насмешкой?
Камера Тарковского? Точнее – Владимира Юсова, ювелира русского кадра?
И невозможность познать корневую страсть Христову тоже отражена у Есенина, как в зеркале всеобщности…
Мистику Есенина оценили бы Аль-Фарид, «Большая касыда» которого используется в мусульманских богослужениях, и… Ангелус Силезиус, средневековый германский гений краткости мистического действа, в четырёхграннике четверостишия концентрировавший столько откровений…
…Христос негров, возносящих меры молитв в небо нежности Иисуса, сакральной сладости непонятой ипостаси, столь своеобразен, что здесь просматриваются горизонты сходства, как это ни дико звучит: дело в том, что многие отделы и отсеки негритянского мира воспринимают Христа именно своим, чуть ли не чёрным…
Будет и у Есенина такой же: белый, наш, берёзовый, снежный Христос…
Ранние поэмы Есенина все пропитаны субстанцией космизма, хотя и нет данных, как поэт относился к явлению, вероятнее всего – вообще не ведал об оном.
Просто шёл по воде вечности, ловя бабочек немыслимых откровений… ведая столько, что, вибрируя, казалось бы, кощунством, проговаривал истины:
Время моё приспело,
Не страшен мне лязг кнута.
Тело, Христово тело,
Выплёвываю изо рта.
Тело выплёвывает?
Отрицания причастия, стержня воцерковленной жизни…
Нет, здесь – глубина ощущений, переводимых в знание: сам по себе обряд не значит ничего, установленный формальной церковью (на общечеловеческом плане проявляется феномен Ньютона, семьдесят процентов работ которого – чистое кристальное богословие, в недрах которого Афанасий Великий становится врагом номер раз), он даёт внешнее, а должно бы так: «Ешьте тело моё, впитывайте суть учения моего и пейте кровь мою – постигайте сущность моих слов…»
Кто ж сможет следовать Христу?
…Дуги ассоциаций мерцают, сложно изгибаясь, и кадры из шедевра Лилианы Кавани «Франциск», где наивозлюбленного италийского святого играет щедро обласканный успехом Микки Рурк, расцветают, оттенённые есенинским, жильным смыслом…
А там, в кино, когда Франциск проявляется, как неизвестное будущее, на аудиенции с папой, папа, будучи очень богатым человеком, спрашивает: «Что ты хочешь?» Франциск отвечает: «Следовать следами Христа».
И папа, умён и остёр, как биссектриса, речёт: «Его следы песками времён
занесло…»
Долго – через век, нескончаемый, впрочем, интересно пофантазировать, как бы Есенин воспринял лучшую эту работу Микки Рурка, который – в свою обыденную очередь – ничего не слышал о Есенине, но фантазии часто дают странные плоды.
Как у Босха.
Как у Есенина.
И фантазии украшают действительность павлиньими хвостами…
И ведь есенинский стих, рокот его ранних, космических, эзотерических, каких угодно поэм пёстр, как… пресловутый павлиний хвост…
Ведь Священное Писание И. С. Эриугена сравнивал именно с этим феноменом цвета, и света – через цвет…
Свет, проводимый поэтом через мысль, через кристаллы, причудливо изламывающие её, достигает душ – и сейчас, волнуя и заставляя мыслить на новых оборотах:
Не хочу восприять спасения
Через муки его и крест:
Я иное постиг учение
Прободающих вечность звёзд.
Я иное узрел пришествие –
Где не пляшет над правдой смерть.
Как овцу от поганой шерсти, я
Остригу голубую твердь.
Одновременно размашисто и… несколько грубо: нежнейший Есенин часто был груб, резок…
Рвётся Пугачёв!
Неистовствует в цветовых радугах жизни, равнодушных к страданию…
В котором – соль, в какой ноль: сведёт вас на ноль, знаете вы Есенина или нет, читали вы Ангелуса Силезиуса или пребываете в облаке равнодушия…
Всё, связанное с Сергеем Александровичем, связано именно с величием дара: провидение не обязано быть нежным.
Космизм, стакнутый с именем старого русского философа Фёдорова…
Даже имя, хоть оно и неповторимый код, неважно.
Даже…
Своеордные поэтические вибрации, вынесенные в мир Есениным, которого у нас любили все, от академиков до алкашей: все, все, включая преступников, столь сильны, что хочется включить механизмы утопии: если б их осознать, понять, получить все коды… мир бы изменился!
Но он не меняется кодами поэзии, увы…
