Похороны Сталина

ЗАПИСКИ ОЧЕВИДЦА

5 марта 2018 года исполняется 65 лет со дня смерти самой противоречивой фигуры ХХ века – Иосифа Виссарионовича Сталина, похороны которого стали одной из самых трагических страниц в истории нашей столицы – Москвы.

Сталина я видел два раза: живого на трибуне мавзолея 7 ноября 1952 года во время демонстрации и ровно через четыре месяца, 7 марта 1953 года, в зале Дома Союзов, где был выставлен гроб с телом «отца всех народов».

1952 год. Я успешно окончил 4-ю мужскую среднюю школу в Виннице, и родители, которые мечтали, чтобы их сын стал инженером, продав остатки былой роскоши – старую мамину шубу – отправили меня в Москву поступать в институт. Я и мои одноклассники Виля Фэдык и Боря Коган ещё в школе мечтали поступить в Московский энергетический институт им. Молотова. Поехали вместе, но документы в приёмную комиссию МЭИ подал только Виля. Он окончил школу с медалью, папа его – начальник областного земельного управления, член бюро обкома партии – был в Виннице не последним человеком. Жили они довольно зажиточно, и Вилю не смущало то, что в первый год обучения не всем первокурсникам предоставляли общежитие и надо было снимать квартиру. Мы себе такого позволить не могли. Конкурс в МЭИ оказался больше, чем мы ожидали. Кроме того, для поступления в этот престижный вуз надо было пройти через жернова строгой мандатной комиссии. Вилю и это не волновало, а нам, владельцам непрестижного в те времена «пятого пункта» в паспорте, не было смысла даже пытаться. Мы с Борисом отправились колесить по Москве в поисках подходящего для нас варианта.

Это был МЭМИИТ (Московский электромеханический институт инженеров транспорта). Конкурс 1,5 человека, абитуриентов сразу поселяют в общежитии и при поступлении гарантируют сохранение места. Это нас устраивало, и мы подали документы. Теперь такого института нет, он влился в МИИТ (Московский институт инженеров транспорта), и сейчас это один большой Московский государственный университет путей сообщения. В институт мы поступили. В школе я в последних классах увлёкся лёгкой атлетикой, пытался прыгать с шестом, прыгнул на 3 м 10 см. Заведующий кафедрой физкультуры сказал, что это неплохо, и ввёл меня в сборную института по лёгкой атлетике. Сейчас, когда прыгают на 6 метров, эта высота кажется смешной, но тогда, когда не было фиберглассовых шестов и все прыгали на бамбуковых, знаменитый Николай Озолин в 1950 году стал чемпионом Советского Союза с результатом 4 м 20 см.

На первом собрании спортсменов сборной института завкафедрой заявил:
– Сейчас вся страна готовится торжественно отпраздновать 35-ю годовщину Великой Октябрьской революции. А это юбилейная демонстрация, и все ожидают Сталина на мавзолее. Готовят большую колонну спорт­сменов Москвы. Нам предложили принять участие. Это почётная, ответственная и довольно нелёгкая работа. Будут длительные и, скажу откровенно, тяжёлые тренировки, в основном в ночное время, будет очень непросто. – Он внимательно посмотрел на нас и после небольшой паузы продолжил: – Но есть и плюсы. Колонна будет проходить в непосредственной близости от мавзолея, и вы хорошо сможете рассмотреть всех наших вождей. Это, я думаю, серьёзный аргумент. И, что немаловажно, всё, во что вас оденут: белые брюки, свитер и чешки – после демонстрации останется вам, бесплатно. Решайте. – Завкафедрой закончил свою речь и окинул нас вопросительным взглядом.

О чешки! Чешки убедили всех, не оставив сомневающихся. Чешками в конце ­1950-х в Москве стали называть модные кожаные тапочки без каблуков, и каждый молодой человек мечтал их иметь. Чешки в то время – это то же самое, что фирменные кроссовки сегодня.

И начались изнурительные тренировки. Сначала нас целый месяц по два раза в неделю возили на ночные тренировки в Тушино. Учили правильно ходить и выполнять специальные упражнения. Затем были ночные репетиции на Красной площади и в конце – генеральная, в костюмах.

7 ноября в 8 часов утра мы собрались в заранее установленном месте на Манежной площади. Организаторы парада физкультурников заметно нервничали, бегали вдоль колонны, о чём-то нас предупреждали, требовали вспоминать упражнения, куда-то убегали и прибегали вновь.

Поступила команда начать движение. Колонна вошла на Красную площадь. Подходя к мавзолею, я внимательно смотрел на трибуну, искал Сталина, видел всех «вождей», но именно его найти не мог. Все кричали: «Вот ОН! Вот ОН!» – а я ЕГО не видел. И только когда мы остановились напротив мавзолея и начали выполнять те самые упражнения, я наконец нашёл того, кого искал. Между Будённым и Ворошиловым стоял небольшого роста усатый человек в армейской шинели, и это был ОН, «наш вождь и учитель, великий Сталин». Я смотрел на него и боялся что-то напутать, выполняя упражнения.

* * *

В следующий раз я увидел Сталина лежащим в гробу в Доме Союзов. Похороны «отца всех народов» – грустная и трагическая история. Вождь умер 5 марта. На следующий день никто на лекции не пошёл, все собрались в просторном дворе института. Ректор, обращаясь к нам, сказал, что, согласно распорядку, мы должны спокойно и организованно к 12 часам прийти к Дому Союзов. И мы пошли. Впереди ректор и профессорско-преподавательский состав, за ними большая колонна студентов института. Спокойно дошли до Столешникова переулка. Остановились. Ждали, когда распорядители позовут нас и проведут к Дому Союзов. Простояли часа три-четыре, никто никуда никого не позвал. И вдруг паника – со стороны улицы Горького через ограждение из грузовых машин прорвалась толпа. На нашу колонну быстро надвигалась густо спрессованная людская масса. Мы услышали последнее взволнованное указание ректора. Надрывая голос, он пытался перекричать несмолкающий гул толпы:
– Ребята, очень прошу вас, будьте осторожны, не рискуйте и расходитесь по домам! Берегите и спасайте девушек!

Но возможности предпринять что-нибудь уже не было. Наша колонна и прорвавшаяся толпа соединились и превратились в один неуправляемый людской поток. Нас приподнимало и передвигало на несколько метров то в одну, то в другую сторону, в зависимости от того, с какой стороны напор был сильнее. Выбраться из этой мясорубки было невозможно, а прижиматься к стенам домов – опасно. Как я выбрался из этого страшного месива, не помню, мне показалось, что я на какое-то время терял сознание. Очнулся в небольшом дворике, здесь было относительно свободно. Думаю, мне повезло, толпа каким-то непостижимым образом выдавила меня в это безопасное место. Меня тошнило.

«Всё, на сегодня хватит, – подумал я, – ректор прав, надо пробираться к общежитию».

С большим трудом мне удалось пробиться из устья толпы к её истоку, где было немного свободней. Пешком, голодный и измученный, я без особых приключений к вечеру добрался до общежития. Напротив общежития – большой автобусный парк. По вечерам, ближе к ночи, там ежедневно начинают собираться автобусы со всей Москвы. Всю ночь назойливый шум моторов и скрежет тормозов постоянно сопровождали беспокойный сон студентов. Но сегодня стояла необычная тишина. За бетонным забором почти не было видно автобусов, видимо, все они были задействованы в нынешнем трагическом мероприятии и в парк вернутся не скоро. Сейчас студентам уже ничего не мешает спокойно спать – автобусного парка там больше нет. На его территории и в цехах не так давно открылись замечательный еврейский музей и центр толерантности.

Наконец я добрался до своей комнаты в общежитии. Моё появление вызвало радостный крик сидящих за столом. Это были мои друзья, с которыми мы вместе шли в студенческой колонне и потеряли друг друга в Столешниковом переулке. Они выбрались из толпы раньше и теперь сидели у меня в комнате, обсуждая варианты, где я и что со мной могло случиться. Перебивая друг друга, стали рассказывать, что нам пришлось испытать и как удалось выбраться из этого ада, а затем обсудили, что делать завтра. Решили повторить попытку, а пробиваться к Дому Союзов теперь самостоятельно по маршруту, который объявили власти Москвы по радио.

А пока надо было выспаться, хорошо отдохнуть. И все разошлись по своим комнатам.

* * *

По предлагаемому маршруту надо было идти к Трубной площади. По мере приближения к площади людской поток на улицах постоянно возрастал, но было относительно свободно, никто никого не толкал, и это вселяло определённую надежду и оптимизм. Так мы дошли до Самотёки. Обстановка резко изменилась. Люди, которые со всех сторон подходили к Самотёке, постепенно спрессовывались и, напирая, начали вдавливать нас в людское месиво, которое неподвижно стояло на скользкой, резко идущей вниз улице. Нас вновь разделили, и было понятно, что в этой страшной толчее мы уже не сможем воссоединиться. Но это людское месиво совсем не было неподвижным. Как в мистическом танце африканских племён, вся эта спрессованная масса медленно в определённом ритме перемещалась на метр то в одну, то в другую сторону. Это продолжалось довольно долго. Наконец появились признаки какого-то движения. Толпа продвинулась на несколько метров. Неожиданно недалеко от меня, как результат внезапно начавшегося движения, образовалась пустота в виде большой воронки. Туда, лишившись опоры, как в водоворот, провалилась молодая женщина. Кто был рядом, попытались её удержать, но воронка так же быстро, как образовалась, плотно закрылась под напором людской массы. Неуправляемая толпа начала движение, и её уже было не остановить. Помочь бедной женщине было практически невозможно. Какое-то время мы слышали душераздирающий крик пострадавшей, затем наступила тишина, и стало очень страшно.
– Не дай Бог так нелепо умереть. И ради чего? – пробурчал пожилой мужчина, прижатый ко мне. – Зачем всё это, зачем? И кто мне скажет, что я здесь вообще делаю?

Я посмотрел в его сторону. Мужчина не обращал на меня никакого внимания, продолжая бурчать что-то себе под нос.
«Ради чего? Ради чего? Что тут не ясно? Конечно, ради НЕГО! Ради кого ещё?» – подумал я, не решаясь даже в уме назвать его имя.

Толпа медленно продолжала движение. Я шёл и постоянно думал о бедной женщине. Ведь то, что произошло именно с ней, случайность. На её месте мог оказаться любой, в том числе и я. Мне стало не по себе. Может быть, прав тот мужчина, надо было сидеть в общежитии и не лезть на рожон? Нет, это глупые мысли! Ведь умер ОН, наш «великий вождь и учитель», умер тот, без кого мы теперь не знаем, как жить дальше. И не отдать ЕМУ последний долг нельзя!

От этих мыслей меня отвлекли молодые люди на крышах многоэтажных домов. Одни передвигались по крыше в направлении движения колонны, другие – в обратном направлении.
– Что они там делают? И почему идут в разные стороны? – вслух подумал я.
– Всё предельно ясно, молодой человек! – громко произнёс мужчина в армейском кителе без погон. – Одни хотят обойти нашу толчею и быстрее пробраться к голове колонны. Эти идут с нами в одном направлении и решили схитрить. А те, что движутся в противоположном, решили, наверное: правильно не испытывать судьбу и вернуться домой. Я их понимаю, здесь опасно, они испугались. Всё очень просто.
– Вы очень уверенно говорите, будто они поделились с вами своими планами. А если это не так, а если вы ошибаетесь?
– Бывшие разведчики не ошибаются, – отрезал мужчина в кителе и отвернулся.
– Люди… посмотрите, что он делает? – закричал кто-то из толпы.

По склону крыши, набирая скорость, на спине скользил молодой человек, приближаясь к опасному краю. Он пытался руками схватиться за выступающие швы металлической крыши, но ничего не получалось. В конце ему удалось немного притормозить, молодой человек на секунду замер и сорвался вниз. Падая, он задевал то головой, то ногами ограждения балконов. Его крутило, и он, издавая страшный крик, упал на людей, которые шли по тротуару, и замолк. В голове промелькнуло: «Вот и ещё один!»

Мы не успели пройти по Самотёке и пятидесяти метров, как уже два несчастных случая. Что же будет дальше? А дальше было ещё хуже. Итог страшный. Некоторые источники утверждали, что только в районе Трубной площади за время похорон было растоптано 400 человек.

Из головы не выходили слова мужчины из толпы: «Зачем всё это? Зачем? И ради чего?»

Продвигались мы очень медленно. Надеяться на то, что сегодня попадём в Дом Союзов, бесполезно. Я решил выбраться из толпы и попытаться самостоятельно пробиться поближе. Сделать это оказалось нелегко, но мне удалось, и через два часа я оказался в густой толчее на улице Чехова, в десяти метрах от выхода на площадь Пушкина, заблокированного машинами ЗИС-150. На самой площади было относительно свободно. Туда со всех примыкающих улиц периодически впускали определённое количество людей, которых затем в организованной колонне достаточно спокойно пропускали к Дому Союзов. На площади было много автобусов – можно согреться и отдохнуть, надо только ухитриться на эту площадь попасть. Но это не всем удавалось. А на подходах к площади продолжали давить и топтать людей, и не было такой силы, которая могла бы усмирить неуправляемую толпу.

Непродуманное, часто поперёк улиц, расположение грузовиков ЗИС-150 и ЗИС-151, с помощью которых в день похорон пытались регулировать потоки людей, стало одной из причин трагической давки.
Одинокие милиционеры, добросовестно желавшие как-то повлиять на создавшуюся обстановку, пытались что-то предпринять, часто безуспешно. Рассказывали, что в одном спрессованном людском потоке на машину вскарабкался милиционер и стал кричать: «Куда вы идёте, там людей вынимают из толпы без позвоночников!»

Некоторые прислушивались и уходили домой. Но, к сожалению, таких было очень мало.
В толпе на улице Чехова, зажатый со всех сторон, я простоял около двух часов.
– Как вас зовут? – обращаясь ко мне, спросила девушка, которая довольно плотно была прижата к моему правому боку.
– Марик, – от неожиданности сразу ответил я.
– Марик, Марик! А откуда вы приехали, Марик?
– А с чего вы взяли, что я приехал? Может, я москвич?
– Не может!
– Интересно почему?
– А потому!.. Мы, Марик, уже два часа стоим, прижавшись друг к другу, а вы даже не попытались со мной познакомиться. И, я заметила, когда напирала толпа, вы смущались и пытались смягчить наши прикосновения, а москвич, я уверена, не упустил бы такой возможности облапить меня. Вот почему вы, Марик, приезжий! А меня зовут Лена, вот я – москвичка, коренная. Я родилась в Москве, у меня мама и папа родились в Москве, у меня все мои бабушки и все мои дедушки тоже родились в Москве. Но московских ребят я не люблю, они самоуверенные и очень наглые.

По толпе прошла волна, она колыхнула рядом стоящих людей и развернула Лену лицом ко мне.
– А я хочу быть артисткой. Вот закончу десятый класс и поступлю в Щепку. Это училище такое, где готовят артистов. Как вы думаете, получится из меня артистка?
– Я думаю, получится! Все артистки красивые, а вы очень красивая, – выпалил я и, мне показалось, сильно покраснел. Лена замолчала и закрыла глаза. Я боялся пошевелиться. Лена открыла глаза и пристально посмотрела на меня.
– Марик, знаете что, товарищ Марик, пригласите меня на свидание. Не сейчас, конечно, потом, дней через десять, когда всё успокоится.
Неожиданно сзади сильно надавили, и нас начало прижимать к машинам заграждения. Какая-то волна прошла по толпе и оторвала Лену от меня. Она оказалась непосредственно около машин. Между нами было метра три. Лена посмотрела в мою сторону и помахала рукой.

Сзади напирали. Давление было такое, что впереди стоящих людей начало плотно прижимать к машинам. Напор нарастал. Не успевших залезть под машины прижимало грудью или лицом к кузовам машин. Среди дикого крика несчастных людей отчётливо слышался треск ломающихся досок и человеческих костей. Стоящие на машинах солдаты пытались вытащить окровавленных людей в кузов. Я увидел Лену. Двое солдат с силой пытались поднять окровавленное безвольное тело с неестественно прижатой к груди головой, из носа, рта и ушей Лены мелкими струйками стекала кровь.

Кто-то догадался открыть небольшой проход, и нас с силой, как пробку из горлышка, выбросило на разряженное пространство площади. Напор толпы был такой, что приходилось чуть ли не бежать. Я боялся одного – упасть. Через несколько секунд мы уже были метрах в пятидесяти от машин. Остановиться было невозможно, толпа несла нас дальше. Какой-то важный генерал, которого все слушались, дал указание во избежание столпотворения пропустить нашу колонну без остановки сразу на улицу, ведущую к Дому Союзов.

Мы за полминуты прошли мимо гроба «вождя всех народов». Играла тихая музыка, а в почётном карауле стояли какие-то военные. Опустошённый, я вышел на улицу и побрёл домой. Было непривычно тихо и свободно. Я вспомнил окровавленную Лену и заплакал.

Через десять дней, на что-то надеясь, я купил цветы и пришёл к памятнику Пушкину, где мы с Леной договорились о встрече. Два часа просидел на холодных ступеньках постамента. Пошёл к месту, где в тот роковой день стояли машины, положил на землю цветы и медленно побрёл к метро. Я не знал, погибла Лена или её спасли врачи, но твёрдо понимал, что этого я теперь никогда не узнаю.

«Конечно, ОН великий человек, – думал я, – ОН наш вождь и учитель, ОН гений и отец всех народов, но что за средневековый обычай и почему, когда умер один, должны умереть и быть покалеченными тысячи хороших людей?»

* * *

Число погибших на похоронах Сталина было засекречено, не опубликованы эти данные и сегодня, но из разных источников часто всплывают страшные цифры – две-три тысячи человек.

Марат БЕНДЕРСКИЙ

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *