Сказ про «людей, обретших хобби»

Виктор УСОВ

Не приведи бог видеть русский бунт –
бессмысленный и беспощадный…

А. С. Пушкин,
позапрошлый век

Необходимо продолжать гуманизацию
уголовного правосудия в стране…

В. В. Путин,
реальное время

В Геленджике полицейские возбудили уголовное дело по части 2‑й статьи 115 УК РФ по факту причинения медработникам телесных повреждений московским бизнесменом…
Сообщение пресс-­службы управления МВД России по Краснодарскому краю

В избе изрядно пованивало. Сидючи за недавно скоблённым столом, Николай покрутил ломаным носом: «Вроде с утреца помои вынес из хаты». Сплюснутая сопатка оказалась бессильна в определении сомнительного душка. Иная напасть отвлекла внимание мужика. «Стопу свербит, аж зубы сводит! Почесун её забери!» – жалея спину, не казённая, страдалец поскрёб беспокоящее место о ребро табуретной перекладины.
– И далее что? – спросил Николай, опуская балованную ногу в коротко подвёрнутые голенища кирзачей. Вони в горнице в разы поубавилось. Обращался он к бабе, восседавшей чайной «дурёхой» на соседнем «шестке». Женщине пышных форм и объёмных юбок, прикрывших подолами табурет по самые его четыре замызганные ножки. В красных пухлых работных руках баба держала газетный лист и живыми карими глазёнками буравила пляшущий шрифт статьи.
– Пишут, что на улице Революционной водила крутой тачки избил шофёра скорой помощи! – чтица, оторвавшись от публикации, глянула на мужа поверх обреза газетного разворота. – Видать, рулила, Николаша, вроде тебя, тоже нарвался на кулак! – супружница строго насупила брови. На своего мужика… да что там, «мужичонку»… и смотреть не хотелось! Слёзы, а не мужик! Так, недомерок! Ростом не вышел. Она, его суженая, на полторы головы выше. И вес в хозяине бараний! Едва килограмм шестьдесят с гаком наберётся. И гак тот – налипшая к подошвам сапог землица пополам с навозом.
Закончив буравить мелкого гнуса, суженая вернулась к просмотру газеты. Хозяйка Николаю досталась знатная. Борец в юбке! На сотню кило тяжелей его. Оголённое плечо милашки (баба поскребла его коротко огрызенными ногтями) можно спутать с окороком годовалого порося. Через то в семейной паре её авторитет был непререкаем. С опаской, воровато, исподлобья зыркнув на любимую, Коля решил попридержать язык: каяться, чего приключись, себе дороже!
Слова были не нужны. Вчера, когда он явился после недельной отлучки в районный центр, Николай показал бабе главное: физиономию в радужных кляксах синяков, вмятую в щёки сопелку и посечённую в кровь бровь. Налюбовавшись мятой рожей супруга, баба вздохнула… и давай костерить невезучего. Так что лучше помолчать.
– Это где ж такое безобразие творится? – изображая интерес (нужда требовала отвлечь Милу от его личности), прокашлял Николай.
– Горе луковое! – посетовала баба. – Тут сказано, что позавчера, было двадцать… там, на месте происшествия, в этом самом Ге-ле-жи… – пытая слово по слогам, баба попыталась вымучить заковыристое название населённого пункта. И выстрадала. Вышло: «Ге-лен-джике!» – Вот придумали названьице! – тыча смятым «брехунком» в мужа, простая душа запричитала: – То ли дело наше село! Спасибо отцам-­основателям, обозвали без выкрутас. Просто! За… – Произошла досадная заминка. Скромница едва удержала ладошкой рвущееся из глубин русской души верное словцо. – Тьфу ты! Облуплено!
С обречённым видом сложивши руки на пустом столе, её единственный, постоянный, верный слушатель покорно внимал бабским речам. Вдруг, всплеснув обтёрханными манжетами линялой рубахи, молчун не по делу возбудился:
– Так, я не дослышал? Мила, какого числа приключилась та заварушка?
– Слушать надо ухом, а не… – Супруга была зла на мужика. Всегда! Просто зла, и всё! – Я же прочла: «Двадцать четвёртого августа!» – злючка постучала кулаком по крутому лбу, от которого крашенные хной, туго стянутые волосы были собраны на затылке во «вшивый хвостик». – Вот-вот осень нагрянет! Народ ботву по огородам палит, а мы из-за тебя… – Выпростав из-под гарусной юбки босую ногу, супруга, ступив на неё (половицы жалобно заскрипели) и привстав, потянулась отвесить супружнику заслуженную оплеуху. Не будь олухом, мужичонка втянул бедовую головушку в узкие плечи. – По больницам прохлаждаешься! Диагнозы у него… – Вспомнив врачебный анамнез, добрая женщина сменила гнев на милость, и скукожившийся муж расслабился: «Нет, ни за что не скажу!» – Мозги зашиб! – пожимая круглыми плечами, жена обратилась незнамо к кому. – Какие, спрашивается, у этого обалдуя мозги?
– В чём моя вина? – глянув под потолок, в сердцах обронил недавний пациент нейрохирургического отделения. – Бьют кому не лень! Куда только Сам смотрит?
Не отводя глаз от колонок в «брехаловке», баба возмутилась:
– Сам? Вам бы всё свалить на его плечи!
– Кому это – нам? – обиделся битый мужик.
Отыскав в газете ответ на мужнин каверзный вопрос, жена ткнула толстым пальцем в свинец текста:
– Их помощник… фамилия у него как в поговорке: «Всем пришёл абзац!» – утверждает, что Сам не в состоянии контролировать благополучных и успешных, которые, оторвавшись от его сосца, съехали из Москвы на время отдыха. Так что спасение лохов… – то бишь тебя и тебе подобных! – от праведного гнева уважаемых людей – дело самих лохов! – отрываясь от газетных строк, грамотная гражданка хмыкнула. – Конец цитаты!
Но мужик не унимался:
– И кто это такие «лохи»?
Не выказывая вида, что вопрос не просто интересный, а архисложный, разумная женщина приосанилась. Воспевая истинно арийский характер русских женщин, поэт Некрасов списывал образ с копии Милы.
– ЛОХ – это аббревиатура! – Такой философии от своей «запечной» половины мужик ну никак не ожидал услыхать. Разинув «варежку», Николай ещё переваривал услышанное, а умница-­разумница сыпала учёными словечками: – Переводится как «люди, обретшие хобби»!
– Стоп! – вытягивая руку с оттопыренной вверх ладонью, Коля разгорячился. Ворот его рубахи был расхристан до пупа, и обливший ему грудь и шею нервный загар было не скрыть. – Скажи на милость, какое такое хобби было у водителя скорой помощи, схлопотавшего по физике?
Бабу рассмешили мужнины пустые придирки:
– Работа, дуралей! – вновь её кулачище стучится в собственный лоб. – Работа на скорой чем для него не хобби?
– А деньги?
– Какие деньги?
Мужа аж подбросило с табурета.
– За вождение этой самой скорой?
– Ах, ты про вспомоществование? – опустив долу хитрющие глазки, жена подкузьмила кормильца мудрёным словцом.
Николай был жалок. Образованность пёрла из бабы, как дрожжевое тесто из кадушки. Отчаявшись прижать жену к ногтю, Коля вякнул:
– Чего-чего?
Супруга гоготнула. Не одни пудовые кулаки и богатырские стати гром-бабы вызывали шок и трепет среди сельской общественности. Голосок Милы рокотал грозовыми раскатами. Бывало, на кого откроет хай, у оппонента уши заложит.
– Разве это заработная плата? Несколько «рваных», что ты, дружок, приносишь в конце месяца из мастерской, деньгами не назовёшь!
– Коли так, боле носить не буду! – буркнул Николай, но, ожёгшись о взгляд любимой, поправился: – По-твоему, Солнышко, я вкалываю за так?
– Угу! – кивнуло головой нежное создание. – За пару почтовых марок, монетку или дырявый самовар коллекционер тоже может выручить энную сумму. Старьёвщику это по душе! Согласись, не артачься! На работу, Коленька, ты ходишь по привычке! – Мужику было стыдно сознаваться, но он покорно кивнул головой. – Занятие… неважно чем, но в своё удовольствие, и называется «хобби». Понятно, дурашка?
– А кто ж тогда, по-твоему, работает?
Довольная собой, баба отложила газету:
– Те самые, успешные…
– Захребетники? – недоверчиво протянул задетый за живое слесарь, механик, шофёр, механизатор широкого профиля и прочее, прочее, прочее. Одним словом, мастер на все руки!
– Они делают деньги! Вот это настоящее дело!
– Да-с! – прогнусавил «жнец, швец и в дуду игрец». На селе Коля числился в знатных гармонистах! И выпить был не дурак! – И как же эта их служба обзывается?
– Капитализация! – баба мечтательно закатила глазки. – Этот, помнишь, в начале девяностых обретался при Кремле… тип с немецкой фамилией?
– Там лишь с фильдеперсовыми фамилиями приживаются, – поддакнул Коля.
– При прошлом правлении ему ещё доверили охранять госимущество!
– Ах тот! – обрадовался муж. – Припоминаю! Мужики в гараже буровили про ту хитрую рыжую морду. Который всю страну за фантики скупил?
– Да не тот! – отмахивается баба. – Как же его… Палочка… Зловредная бацилла… Вспомнила! Коха! Он гуторил, что мы с тобой не можем ничего купить оттого, что не умеем делать деньги!
– Выходит, нужно учиться? – рассудил мужик.
– Харэ трепаться! – Ладонь хозяюшки прищучила большущую муху, вздумавшую нагадить на газетную передовицу. – Идём-ка, милый, покончим с дальним огородом!
Мужик было заканючил:
– Далеко! И время уже обеденное. Лучше завтра спозаранку…
– Заводи колымагу, коли не хочешь ноги бить! – вставая с табурета, жена самым решительным образом пресекла мужнино нытьё.
– Э, нетушки! – заартачился Николай. – За лесок мы ещё проедем, но грязь потревожим и назад вернёмся, тащась на конце у трактора! – вспоминая, в какое непролазное месиво ныне превратилась дорога к огороду, механик-­водитель не захотел рисковать своей «ласточкой».
– Решено! – приговорила баба. – Пёхом так пёхом!
В последние летние денёчки леса подле села Облуплено – и не леса вовсе, а форменные райские кущи! Под пламенеющей листвой дубрав, березняков и осинников супругов ждал горячий аромат, напоённый духмяными запахами малинового листа, грибницы и высох­шей на корню травы. Запах Родины, которым дыши не дыши – не надышишься! Привычная с детства тропинка от села до поля то ныряла в овраг, то огибала утыканное ершистым сухостоем болотце, а то терялась в густых и очень колючих кустах. Не единожды в той чащобе Коля тискал пухленькую Милу… Когда это было и было ли вообще?
Лесная тишина, звенящая и таинственная, теперь не пугала плюгавого мужика. С привычным горбом латанного заплатами сидора на хилой спине, ходок в сопровождении жены чувствовал себя уверенно. Как ребёнок подле матери! Беззаботно! Шагай себе, греми сапожищами на три номера больше положенного здоровьем. Сшибай мимоходом цветастые мухоморы. Жуй сорванную сочную травину. Красотища!
Его лапушка завсегда прикроет его, ведомого, от желающих отхлестать его по впавшим щекам веток-­плетей. Избавит от колючек, намеревавшихся вцепиться ему в штанины. От всего! От любой беды можно было укрыться за спиной подобной ширины. Лопата и вилы, лежавшие жёсткими черенками в оставленной лямкой бюстгальтера ложбинке могучего бабского плеча, по сравнению с той силой казались мужу тонкими прутиками.
Вскорости лес поредел. Выйдя на жухлую траву опушки, двое встали на краю грязевой черты просёлка, этого повреждения на земной поверхности. По сторонам незаживающего путевого рубца ошмётками кожи был вывернут дёрн. Влага сочилась сукровицей ржавых подтёков по залившей дорожные ямы, выбоины и колеи чёрной торфяной массе. Ссадина земли мокла. И этот раскисший, разъезженный, разбитый в хлам просёлок местный люд обзывал дорогой! За убитым сельским трактом до следующего перелеска тянулись дальние огороды.
– Ну что, пошли? – матюкаясь, пара преодолела две бездонные колеи и, выдирая ноги из грязи, вышла на твёрдое место. К грядкам. К началу трудовых свершений. Часа через два, когда от первого мешка собранной картошки метров на шестьдесят протянулась бурая полоса перепаханной вилами земли, со стороны Облуплено до не разгибавших спины огородников донёсся надсадный вой барахтавшегося в грязи авто.
– Кого‑то черти несут? – делая незапланированный «перекур», баба, поправив выбившиеся из-под косынки локоны, по-мужски широко расставив босые ноги с огромными икрами, зарылась стопами в рыхлую тёплую почву. Опершись натруженными скрещёнными руками о черенок воткнутых в картофельный ряд вил, она из-под руки вгляделась в сиреневую даль.
В традиционных сатиновых трусах, линялой майке и сапожищах на волосатых ногах, выпрямляя согбенную спину, сборщик картошки похрустел поясницей и в свою очередь приложил перепачканную землёй руку к козырьку кепки. В ладони другой руки, которой мужик в поисках клубней рылся в гряде, он с мыслью: «Надо бы вынести с поля к дороге!» – держал круглый, холодный, скользкий и увесистый голыш.
Николай прищурился. Нынче высматривать на дальнем расстоянии нечто малое оказалось в самый раз. Атмосфера была по-осеннему яркой и кристально прозрачной. Дозорный вздрогнул. Он признал квадратные контуры машины своего городского обидчика. Блестя лаковыми бортами, дорогущее авто на кой‑то ляд ныряло хромированным радиатором из одной дорожной ямы в другую.
Движок постукивал. «Поршневые пальцы!» – ухмыльнулся Коля. Мотор поскуливал. «Вкладыши к замене!» – механик знал, о чём судит. Моторную часть загнанного «мерина» лихорадило, но настырный «немец» полз к его огороду. Вот европейская машина встала, из её бежевого кожаного чрева на притрушенную ботвой российскую обочину высадился квартет господ в чёрном. Четвёрка морд сущего министерского виду. Сияя начищенной обувью, блестя поддетыми под чёрные распахнутые пиджаки белоснежными сорочками, с видом хозяев жизни типы в пёстрых галстуках направили свои стопы к двум сельчанам.
– К нам, что ли? – Не веря своим глазам, баба оглядела свой наряд – надетый поверх сарафана засаленный, не сходящийся на животе ватник. При самой распоследней житухе мужнина жена не забывала, что она женщина: «Это надо же! В кои веки к нам городские в гости пожаловали, а на мне!.. О ужас! Платье – тряпка тряпкой. Не поймёшь, какого цвету и фасону. А на голове! Матерь Божья! Косынка, которой впору затыкать на зиму дыры в оконных рамах. Право дело, срамота!»
Тем временем «комиссия» подошла к застывшим копателям корнеплодов. Мужик признал владельца едва не задавившей его иномарки: набрякшая жиром бордовая ряха. Килограмм на тридцать выйдет. Глазки бесстыжие. Такую морду нужно носить в штанах, а не людям казать! Крутое пузо. Ей-ей лопнет от жира! Сильные руки с ухватистыми кистями, что давеча выволакивали его из-под переднего бампера. Рядом бугай с бритыми висками, в чёрных очках. Тот, что при прошлой встрече, вмазав разок Николаю, выключил в его глазах свет на пару часов. В придачу к прочим гадам рыхлую почву гряды топтала парочка других жеребчиков. Один, забритый под ноль, вылитый терминатор, второй – его наверняка поедом жрали глисты – худющий дальше некуда мосластый тип с кожаной папочкой в пальчиках с холёными ноготками.
– Ну что, крестьяне, приплыли! – первым, противно растягивая слова, открыл поганый рот Глистастый. Но Бугай осадил дрыща:
– Завянь! Папа говорить будет!
Николай подивился: «Неужто этот мордастый жиртрест его папа?» – и стащил кепку с головы. Головная покрышка была знаменита тонким сукном с целой, не надорванной саржевой подкладкой. Жалко, что на притороченном к её донцу дерматиновом треугольнике давненько не читалась былая надпись: «Ворошиловградская швейная фабрика». Порыв ветерка приятно охладил непокрытую макушку селянина. Вчера под вечер Милка тупыми ножницами подровняла Николаю причёску. Ну и что, что ёлочкой! Главное, что её забота была ему приятна!
Невольно, вдруг придётся ручкаться, Николай опустил в болтавшийся сачком головной убор ухватистый голыш: «Чего обе руки занимать!»
– Ты когда, урод, мани думаешь отдавать? – выдавил через мокрую губу Папа и как‑то не по-доброму глянул на Николая.
– Какие ещё мани? – ожила гром-баба.
– Деньги, дура! – Терминатор для большей наглядности протянул ручищу ей под нос-пуговку и потёр пальцы.
Тараща глаза, баба даже не отстранилась от нахала.
– За что?
– Эта деревенщина ещё удивляется? – обращаясь к сотоварищам, заакал недокормленный москвич. – Твой обмылок не рассказывал, как помял шефу фирменную тачку?
И все приезжие, а главное, жинка обратили взоры на Николая. Желая провалиться сквозь землю, «именинник» в ожидании неминуемого несчастья зажмурился.
– Какую такую тачку? – не понимая, что происходит, баба подпёрла кулачищами крутые бёдра.
Папа не выдержал:
– Хватит финтить! Гоните деньги, а не то мои мальчики вас тут и прикопают!
Прячась в темноте за закрытыми глазами, Николай пытался оправдаться:
– Это что я мог помять, когда вы на меня наехали?
Городские хамы дружно заржали.
– Слыхали, «штымп курсит» , «наехали!»… – Бугая рассмешило крестьянское понятие жизни. – Это мы сейчас на тебя наехали, баран! Гони бабки, иначе я твою жирную лебедь порву, как Тузик грелку!
Отмахиваясь от страшного сна, отчаявшийся мужик махнул рукой вправо. Висевшая в его цепких пальцах кепка встретилась с неожиданным препятствием. Раздался щелчок, как если бы на бильярдном столе лоб в лоб встретился биток с шаром. Рука, сжимающая кепку, в панике сама по себе полетела влево. За первым щелчком последовал звук «чмок!» – так бьётся варенное вкрутую яйцо. Облупливая угощенье, заботливая баба, когда была в добром настроении, подкармливала куриным яйцом мужнину худобу. Из темноты (глаза Николай боялся открывать) послышался протяжный вздох: «О-ох!» – и следом, так бывает в селе перед дождём, в нос мужика шибанул дух выгребной ямы.
Из чистого любопытства Николай приоткрыл один глаз. Никого из городских возле него больше не обреталось. Только у дальнего конца огорода полоскались от быстрого бега красной подкладочной тканью чёрные полы пиджака Терминатора. Спотыкаясь длинноносыми туфлями о неразбитые комья земли, улепётывающий не разбирая дороги частил к перелеску. Пару раз он даже прокатился на гладкой подошве фирменной обуви по склизкому участку межи и у самой дороги, налетев коленом в наглаженных брюках, свернул набок полный мешок картошки.
Мужик расстроился: «Нужно было горловину завязкой обмотать! Теперь собирай картоху по новой! Что скажет Милка?» Непривычно долго Милка молчала. То бабе рот не залепишь, а тут… Тишина! Хозяин повернулся к суженой и оторопел. Его супруга из-под руки заправским атаманом Емельяном Пугачёвым глядела вслед утекающему верзиле. Для удобства наблюдения родная придавила изгвазданной глиной ножкой грудь Глистастого. Наступила на покойно лежащего на грядке заезжего типа. Ступила чуток выше правого сосца. Не всем весом. Так, дабы соблюсти равновесие. Оперлась дальнозоркая на черенок вил, торчащих из поджарого брюха дистрофика. Владелец живота противился её недопустимому позёрству. Конечно, пока дышал. Бедняга рыпался, пытаясь выдрать смертоносный металл из проколотых тухлых потрохов. Да его ли хилым ручонкам сопротивляться могучему напору той, что удержит битюга на скаку.
Николай потряс головой. Странные виденья не рассеивались. И тут он приметил лежавшего от него по правую руку Папу. Чистюля-­боров в дорогущем костюме бритым затылком навзничь ткнулся в свежую копку. Покойник гляделся весьма благочинно. Вздёрнутый курносый нос, оловянные глаза бессмысленно таращатся в небесную синеву, а ровнёхонько посередь мраморного лба у обидчика крестьянства образовалась глубокая вмятина.
От шалой мысли: «Неужто это…» – огородник вспотел. Оглядевшись, Николай отыскал другого грубияна. С левой его руки «скучал» на картофельных рядках Бугай. Присмиревший вымогатель, не снимая чёрных очков, «отдыхал» в меже лёжа на боку и поджавши ноги. Субчик прикрыл забритый висок лапищей с фиолетовой наколкой «Петруха», и сквозь стиснутые пальцы его ладони сочилась красная жидкость.
Николаю сделалось неловко. В надежде на чудо он примерил руку, вернее, камень к двум расколотым головам. «Так и есть! Мой голыш! Для разнообразия сегодня нужно было всё закончить миром!» Мужик разнюнился, и тут через грядку громко хлопнули автомобильной дверцей. «По голове себя постучи!» – рассердился механик и вспомнил про Терминатора. Беглец достиг просёлка. Взревел мощный двигатель, большая чёрная машина рванула с места. Только ошмётки глины полетели из-под колёс. Наплевав на глушитель и прочую подвеску, импортная машина, клюя передком, подбрасывая задок, возжелала вырваться из лап отечественной действительности.
– Чего застыл? – под голубыми небесами прозвучал трубный глас Милки. Призывающий к «страшному суду» волжский бас вернул Николая к действительности. – Упустил, раззява! Теперича гоняй этого зайца по полям! Пентюх! – кряхтя, баба выдрала вилы из живота Глистастого.
Мужик сморщил нос. Вновь завоняло отхожим местом.
– А куда спешить? – глава семьи осадил бабью прыть. – Я же говорил… – Не проехав и десятка метров, заморское чудо техники, вильнув задком, сев на брюхо, принялось взбивать колёсами раскисшую землю в «сметану». – Проехать можно, но лишь раз! В одну сторону!
Вскинув руки, Николай снял майку. На голые телеса напялил лапсердак. Штанов не надевал. Извлёк понравившийся голыш из кепки. Водрузил головной убор на темя и, завязав знатную каменюку в угол портянки, покрутил над головой оружием лесных разбойников: «Знатное гасило!»
– Догоняй, непутёвый! – собирающегося в путь-дорогу Колю теребила верная подруга.
– Цыц у меня! – прикрикнул мужик на торопыгу. – От меня не убежит! В лесу заплутает. За его опушкой наше сельцо. Ни машин, ни автобусов из райцентра к нам не ходит. Почту и ту прикрыли. Связь как при царе Горохе! Голубиная! Телефонно-­телеграфные столбы палом погорели. Провода земляки на металл сдали.
– Сотовый! – настаивала баба. Какая жена стерпит ослиное упрямство мужика? – Городские все с сотовыми ходят! – К тому же Мила привыкла, чтобы последнее слово всегда оставалось за ней.
– Уморила, глупая! У нас на селе роуминга нет! – Хозяину улыбнулась удача. Он смог ввернуть в разговор подслушанное у радио сложное словечко. – Пока он пятнадцать километров пёхом чапает до шоссе (когда его не понукала и не тиранила жена, Николай мог быть вполне разумным малым), я этого субчика сто раз достану! – Для острастки молодец махнул портянкой с каменным узлом. Приволакивая ноги, мужик тяжёлой походкой земледельца покандыбал по пахоте. Спешить резону не было. Сноровка, сила и родные места были на стороне Николая. Терминатору не спрятаться под кустом, не отсидеться в овраге.
– А мне чем заняться? – взыскалась баба-дура.
– Приберись тут! – не оборачиваясь рявк­нул хозяин.
Милка повздыхала, повздыхала да и взялась за лопату. Рыть яму в мягкой земле – сущее удовольствие. Только одна печаль тяготила труженицу. Она переживала: «Скоро свободного места на огороде не останется!» С детства, впрягшись в монотонную работу, Мила привыкла по ходу дела развлекать себя разными фантазиями. Думками о том, о сём. И ноне ей надумалось: «Крикну-ка я человеку, чтобы он тушу этого лося не тащил до огорода! Пущай присыплет землицей в лесочке!»