СМОРОДИНЫ
Владислав Резников
Родился в 1978 году в Белгороде. Прозаик, сценарист. Публиковался в журналах: «Дружба народов» (Москва), «Наш современник» (Москва), «Сибирские огни» (Новосибирск), «Московский вестник» (Москва), «Алтай» (Барнаул), «Роман-журнал XXI век» (Москва), «Кольцо А» (Москва), «ЛиТЕРРАтура» и др.
Автор нескольких книг прозы. Член Союза писателей России. Живёт в Белгороде.
В первый день после отпуска Мила проснулась в семь тридцать и, едва отключив будильник, увидела в углу своей спальни гигантского, в человеческий рост, слизняка.
«Не поняла», – подумала Мила и поморгала, ещё не полностью настроив зрение. Слизняк не шевелился и настойчиво смотрел на неё. Мила решительно села и распахнула глаза так широко, как это было дозволено природой, и просверлила слизня насквозь.
«Слизняком» оказалась гладильная доска, сложенная и приставленная к стене вертикально. Само полотно доски служило моллюску продолговатым туловищем, а торчащий над доской край подставки был похож на вытянутые в стороны рожки, на которые крепятся глаза, или как там это у них называется.
Успокоившись и расслабив фокус, Мила поиграла этой забавной мистификацией. Давая глазам отдыхать, она снова превращала гладильную доску в большого неподвижного слизня, который, если бы ожил, вероятно, вполне мог бы и укусить. А вероятнее всего – и съесть её за милую душу.
Кроме этого, продолговатые абстрактные фигуры на рисунке обоев на стене, ранее походившие на лепестки цветов, теперь стали похожи на слизнячков поменьше, деток гигантского слизня-доски. Размером они были с локоть или с кошку. Взять такого на руки, прижать к себе, погладить, чмокнуть в носик!
– Господи, что за чушь? Что за чушь! Что в твоей голове? – Мила похлопала себя ладонями по голове. – Дура дурой, дура дурой!
Ей стало противно, и она пошла вставать.
Мила умылась перед зеркалом, почистила зубы.
Пока умывалась, неотрывно смотрела в квадратную рамку подсветки нового зеркала в отражении своих зрачков. Чёткий белый контур придавал её глазам особую выразительность. Миле нравилось своё лицо. Строгое, утончённое, оно сохраняло свою привлекательность и в тридцать пять. Мила не без удовольствия покривлялась: то делала томный прищур, то высоко поднимала веки, выкатывая глаза. Помыла голову, посушила волосы, меняя температуру воздушной струи с горячей на нейтральную и обратно. Холодную не включала. И так холодно. Отопление отключили, но забыли включить май.
По телевизору шло «Доброе утро», в кружке набухал пакетик японского кофе в форме японского домика. Это Давид привёз гостинец из Владивостока, когда пригонял очередного «японца» для перепродажи. Мила, укутавшись в махровый халат и забравшись в кресло с ногами, открыла ленту переписки.
Ребёнка?!!! Ты серьёзно?!!!
Вот честно, это сейчас как ведро ледяной воды на голову!!! Или кипятка! Или того, а потом другого!!!
А ты, по-честному, вообще собиралась мне сказать, что перестала предохраняться?
Или поинтересовалась у меня, хочу ли я сейчас заводить детей?
Разве мы это имели в виду, когда решили жить вместе?
Разве тебе со мной было плохо? По-моему, ты особо не жаловалась. Всё было! Всего хватало. И тут – на тебе! Ребёнка! Съездили в отпуск!
Мила, тебе тридцать пять лет! Уже же большая девочка! Принимать такие решения самостоятельно… Я тебя, конечно, люблю и уважаю твои чувства, но…
Хотелось бы, чтобы и ты с пониманием отнеслась к тому, что я об этом думаю.
Я надеюсь, что, если (вдруг!!!) что, ты понимаешь, о чём я… ты примешь верное решение. Единственное верное! Потому что я в этом участвовать не собираюсь.
Сегодня я заберу вещи. Ключи оставлю в почтовом ящике.
Этим сообщениям, потоком излитым на неё одно за другим, было две недели. Давид в тот же вечер съехал. Даже как-то быстро. Даже как-то слишком быстро. Мила даже ничего не написала в ответ. Лишь скривила рот в удивлённой ухмылке. Да? Ну ок. Значит, вот так. А может, так и лучше. И перезванивать не стала. И ключ из почтового ящика не забрала. От Давида в её квартире только и остался вот этот гостинец из Владивостока – кофейные пакетики в форме японского домика. Да и то этих домиков там осталось на пару раз заварить. Мила заглянула в коробку – оставался последний.
Да бутылка китайской водки со скрученной внутри змеёй. Рядом с этой бутылкой на кухонной полочке лежало ещё кое-что, что Мила купила тогда же, две недели назад, первый раз в жизни, но так и не притронулась.
Мила ещё какое-то время смотрела на экран телефона с этими словами капитуляции Давида и нажала на кнопку «удалить». Телефон спросил: «Вы точно хотите удалить весь чат без возможности восстановления?» Секунду подумав, Мила отменила удаление чата.
Выходя на работу, у подъезда Мила увидела соседских детей, Кукушкиных: Матвея, мальчика восьми лет, и пятилетнюю Полину. Мила почти по-родственному любила их. Возможно, как тётя или крёстная. У Кукушкиных детей было трое. Старшего, Вовы, сейчас не было. «Нет, куда мне троих, – думала Мила. – Мне хотя бы одну, вот такую куколку. – Она с любовью смотрела на Полину с её огромными смородиновыми глазами. – Или вот такого сладкого пупсичка, – это она про Матвея. – Эх!..»
Расковыряв и перевернув какой-то камень, Матвей из влажной чёрной земли поднимал на палочке здоровенного слизняка. Полина, округлив глаза, восторженно наблюдала и комментировала:
– Матвей! Это же тот самый слизняк! Смотри какой!
Мила горько усмехнулась и дрогнувшим голосом поздоровалась:
– Привет, детвора!
– Здра-а-авствуйте! – хором протянули дети, не отрываясь от дел.
Остановившись рядом и наблюдая за ними, Мила не без отвращения думала, как им, таким маленьким ангелочкам, не противно возиться с этими мерзкими земляными моллюсками? Скривившись, спросила:
– Откуда вы их берёте?
– Вы знаете, что это девочка? – обернувшись и показывая слизня на палочке, серьёзно спросил Матвей, округлив свои и без того огромные глаза, столь же смородиновые, как у сестрёнки.
– Да-а, это девочка, – подтвердила Полина.
– И она скоро будет откладывать яйца.
– Да-а, она скоро будет яйца откладывать.
– Откуда вы это знаете? – спросила Мила.
– Вот тут, видите, у неё по бокам набухло? И там видно много маленьких шариков. Вот эти шарики и есть её яйца, – со знанием дела доложил Матвей.
– Да, это её яйца! – поддержала Полина.
– Эх вы, юные натуралисты! Вообще-то слизни – гермафродиты! – сказала Мила. Она всё ещё кривилась от вида жирной «девочки-слизняка», у которой по бокам набухли яйца.
Четыре крупные ягоды уставились на Милу.
– Нет, ничего, неважно! – сказала она и пошла на работу.
Первый день прошёл пусто и глупо. Мила ругала себя за то, что позволила ему пройти так бездарно. Зачем-то снова полезла в телефон копаться в прошлом, смотрела их фотки из отпуска в Крыму.
Ходили по Голицынской тропе в Новом Свете, плавали на катере в Никитский ботанический сад, были в дельфинарии в Коктебеле, где она, обхватив прекрасную торпеду-афалину, кружила на ней по бассейну под присмотром инструктора. Они весь Крым обкатали! Давид, такой красивый и мужественный, как Аполлон, озорной и ненасытный, как мальчишка! С ним спокойно, и интересно, и весело, и… Она с ним отдыхала, могла расслабиться, быть собой с ним…
Они занимались этим в Судакской крепости, как будто заблудились и отстали от экскурсии; в бамбуковой роще Никитского ботсада, она так вцепилась в молодые, сильные стволы зелёного бамбука, что от пальцев на стволах остались ямочки; на нудистском пляже в Коктебеле и на запретном пляже Царской бухты; на пенной вечеринке в Алуште и в женском туалете в «макдаке» на набережной в Ялте, куда их катер зашёл на два часа по пути из Алупки. Глаза Давида – чёрные, совсем как у детей Кукушкиных… А потом его сообщения: «Ребёнка?!!! Ты серьёзно?!!! Я в этом участвовать не собираюсь».
Сколько бы она отдала за пару таких смородин! Но у самой Милы глаза были светлее, ореховые, почти янтарные. Да какая разница, какого цвета! Держать на руках, прижимать к груди, к сердцу! Смотреть в них бесконечно и жадно вдыхать их сладкий, спелый, солнечный аромат. Детства, сказки, счастья! Согласилась бы на любые лишения, прошла бы любые испытания! Только чтобы…
Это могло случиться в бамбуке, в крепости, на пляже, на другом пляже, над унитазом в Ялте, в постели в номере отеля, на подоконнике в номере отеля, у двери в номере отеля, в остановленном лифте отеля. Это были самые-самые дни! Самые смородиновые дни, которых она ждала, к которым она приготовилась, но побоялась сказать Давиду. Всё же ещё жила в ней девочка, которой было страшно что-то сделать в первый раз. И каждый раз она чувствовала – да, вот, сейчас! Сейчас наверняка! Сейчас уж точно! Но могло и не случиться.
Они гуляли, держась за руки, смеялись или молчали, ходили на выставки бабочек, гигантских пауков, ящериц и змей, которых кормили мышами, улиток и слизняков, которые бывают чёрными и белыми, жёлтыми и пятнистыми. Оттуда Мила и помнила, что улитки и слизни не делятся на мальчиков и девочек, чего, конечно, мог не знать маленький Матвей Кукушкин. Слизни – гермафродиты, способные даже сами себя оплодотворять.
Её на ровном месте бросало то в жар, то в холод. Мила злилась на себя, что позволила Ритке, секретарю своему, нарушить её личное пространство. Точнее, что она даже не заметила, как Ритка его нарушила. Мила вздрогнула, когда над её плечом раздался голос:
– Да, хорошо этим тварям! Хочешь – ты девочка, а хочешь – ты мальчик!
– Ритка, блин! Ты как тут оказалась?
– Здрасьте, приехали! Сама же меня за таблетками отправила!
Мила нахмурилась, а Ритка положила на стол перед ней упаковку парацетамола, а затем достала из сумки банку солёных корнишонов.
– Это ещё что?
Мила отстранилась, а у самой от вида солёных огурцов голова пошла кругом и слюнки потекли, она почувствовала, как снова вся взмокла.
– Мне почём знать? – ответила Ритка. – Сказала, солёных огурцов, вот тебе солёные огурцы! А ты, мать, у нас не того?
Мила вытолкала Ритку за дверь, закрыла за ней на ключ и сразу запила две таблетки рассолом из банки и съела все огурцы до единого. Отдышавшись, увидела, чем она занималась до Риткиного визита.
На экране монитора были слизни. Сколько времени она провела за изучением «этих тварей» и сколько Ритка стояла за её спиной, Мила не знала. Она лишь видела то, что смотрело на неё с большого экрана, – жирную «девочку-слизняка», у которой по бокам набухло так, что просвечивали шарики, которые на самом деле были её яйца. И думала Мила о том, что эта девочка какое-то время назад была мальчиком, просеявшим в себе же своё семя с намерением произвести потомство. К счастью, день подошёл к концу. Мила хотела поскорей скрыться от всех дома, залезть в постель и что-то не переставая есть, пока сон не проглотит её до завтрашнего!
Желая скорей добежать до дома, Мила торопилась и хотела идти быстрее, но ей не давала покоя постоянно сбивающаяся юбка. В ней внезапно стало жутко неудобно и трудно идти. Мила то и дело пыталась её поправить, одёрнуть, подкрутить. Ничего не помогало. Казалось, что она резко сделалась не по размеру – не то тесной, не то, наоборот, чересчур свободной – и мешала идти. Но дело было не в юбке.
Бёдра до самых колен плотно прижались одно к другому и решительно не желали отлепляться. Это и делало ходьбу невозможной. Мила шла муравьиными шажочками, как уточка, и чувствовала, что каждый шаг даётся всё труднее. К тому же и ниже колен ноги продолжали прижиматься друг к дружке и срастаться, превращаясь в цельное продолжение туловища. Отсутствия привычного и естественного размахивания рук при ходьбе Мила даже не заметила – руки давно прилипли к бокам.
Наконец Мила решила остановиться и сообразить, как ей быть, так как следующий шаг ей попросту нечем будет делать. Но сила инерции мягко подтолкнула в спину, и Мила всем своим пятидесятикилограммовым весом, зажмурившись и взвизгнув от страха убиться насмерть, упала лицом вниз.
Никакого удара с разбитием лица, никакого хруста ломающихся костей она не услышала и не почувствовала – тело легко и воздушно опустилось на слизистую подошву, как на упругий надувной матрас, и отпружинило от него, оставшись в горизонтальном положении.
Мила осторожно приоткрыла глаза, но они без спроса нарушили дозволенные природой границы, выскочили из орбит и заболтались на своих рожках, непослушно завертелись во все стороны.
На ладони оказался весь мир! Всё, что попадало в поле зрения до самого горизонта, ограниченного типичным городским пейзажем, было одновременно перед ней и вокруг неё, приблизилось многократно, и можно было всё это рассмотреть, услышать, унюхать и попробовать на вкус! От безграничного множества живых существ и питательных веществ в выемках тротуарной плитки до неслышимого гула радиоволн и магнитных полей в самой дальней телевизионной антенне на пятиэтажке рядом с её домом.
Но самое главное чувство оставалось пока непонятным. Мила не могла определить, что происходит с ней, в ней и со всем миром! Какая-то необъяснимая радость переполняла её так, что это давило на кишки и подпирало изнутри грудную клетку. Миле захотелось рассмеяться так, чтобы её услышали все! Какой-то внезапный приступ счастья распирал её и, казалось, протекал сквозь неё, не давая свободно дышать и ясно мыслить.
Но надо было остановиться, надо было понять, что происходит. Мила притихла, замерла в переваривании этих ощущений, видя всё и слыша всё, что только можно, но всё же заставила себя собраться и продолжить свой путь домой. Передвигаться на слизистой подошве оказалось проще, чем переставлять ноги при ходьбе, чередуя вынос то одной, то другой конечности перед собой, поднимая их над землёй и опуская на землю. Сейчас и выносить ничего не надо. Тело скользило мягко, беспрепятственно, без трения, как по маслу. А скорость вполне совпадала со скоростью её прежней, уже казалось, что противоестественной человеческой ходьбы в вертикальном положении. Мила будто свободно дрейфовала на упругом надувном матраце в бассейне, но на самом деле плыла в заданном направлении.
Мила представила себя в дельфинарии, в Коктебеле, на спине прекрасной афалины, но теперь той прекрасной афалиной была она сама – её сильное, обтекаемое, торпедообразное тело разрезало водную гладь Чёрного моря, с лёгкостью и радостью неслось вдаль в своей естественной природной стихии.
Что немного её смущало, так это влажный след, который оставался после неё на плиточном тротуаре. Ну а что? А как? Все же как-то живут с этим, а я что, лучше? Или хуже других? Что естественно, то не безобразно.
Мила ползла, рассматривая новый открывшийся ей мир, безостановочно поедая всё питательное, полезное, жизненно необходимое и просто вкусное, что попадалось на пути. Добравшись до своего двора, она нарочно не поползла по тропинке, а вильнула чуть в сторону, в траву – так невыносимо радостно и вкусно оттуда ей навстречу неслись дурманящие рассудок сладкие, солёные, пряные, пьянящие ароматы чего-то вкусного, неведомого прежде. И всё это хотелось усмотреть, уловить, потрогать, облизать, поглотить!
И это чувство, которое она пыталась, но не могла усмирить неутолимым голодом, проявлялось всё явственней и чётче. Мила знала, что долго длиться это не может и вот-вот случится что-то, прежде ей неведомое и, возможно, неведомое ни одному человеку на Земле!
Ей сразу было страшно и радостно – так, что терпеть и держать в себе это дольше было невыносимо. Мила напряглась так сильно, как только могла, до взрыва барабанных перепонок, до потери связи с реальностью и собственным сознанием, и что есть силы с криком расхохоталась!
Она смеялась что было мочи, пока из неё выходило и вокруг разрасталось облако из сотен прекрасных, янтарных, полупрозрачных и светящихся в лучах закатного солнца жемчужин, в каждой из которых, объятое лаской, любовью и благостной питательной средой, обитало новорождённое живое существо! Мила смеялась и проливала слёзы счастья, пока не наступило полное освобождение и не появилась возможность спокойно дышать, пока из неё не вышло всё то, чему она подарила жизнь! На Милу обрушилось небывалое чувство голода!
По подъездной дорожке под ручку шли и остановились Макашовы, тётя Софа и дядя Миша, с третьего этажа из пятого подъезда, квартира направо. Они были метрах в двадцати от Милы, но она, не отрываясь от поедания травы, земли и всего, что было в ней, прекрасно их видела и слышала.
Тётя Софа похлопала дядю Мишу по руке.
– Миш, смотри.
– Шо такое?
– Миш, ты видишь?
– Шо? Куда? – Он увидел. – Это шо? Это кто?
– Не пойму, это наша Люда?
– Шо? Люда? Милка, шоль? Со второго?
– Не пойму, что с ней?
– Она шо, траву жрёт? Пьяная, шоль?
Скорость движения Милы сильно замедлилась – с таким выбросом энергии, силы, жизни, который с ней случился, вряд ли что в её жизни могло сравниться. И аппетит разыгрался такой! И столько всего вокруг!
Возле тёти Софы и дяди Миши остановилась Анжела, гулявшая с тойтерьером, больше походившим на крупного кузнечика, чем на собаку.
– Она в самом деле ест траву, – сказала Анжела.
– С ума, что ли, сошла? – сказала тётя Софа.
– Эй, Люд! Люда! Людмила! Привет! Ты чего делаешь? Ты норм? – крикнула Анжела.
– О, Анжел, привет! Ох, не знаю, веришь? Сама ещё не поняла! – крикнула в ответ Мила, мокрая, потная, счастливая, на самом деле понимая, что так хорошо, как сейчас, ей никогда в жизни не было, несмотря на слабость и всё новые ощущения.
После того как Мила, ничего не ответив, продолжила поедать траву, неторопливо проползая по направлению к своему подъезду, Анжела на всякий случай взяла своего тойтерьера на руки.
– Может, тебе помощь нужна, Люд? Может, «скорую»? – не отставала Анжела.
Мила на секунду замерла. Анжела шёпотом сказала тёте Софе:
– О, кажись, услышала…
– Помощь? С чего б, Анжел? – удивлённо крикнула Мила. – Что? Что-то не так? Мне так хорошо, ты представить не можешь! Ты, кстати, видела эту траву?! Сколько всего в ней, в этой траве! Я не могу оторваться! – И продолжила своё занятие.
– Наберу-ка я «скорую», – сказала Анжела и стала набирать «скорую». – Алло, добрый вечер! У нас тут ситуация такая… странная. Соседка во дворе лежит… Да живая! Жива, слава Богу! Просто… она в траве лежит и ест траву и, кажется, землю. У неё всё лицо в земле, чёрное. Спрашиваю, что с ней, но она никак не реагирует вообще… Моя?.. Соседки?.. Березина… Мила… Людмила то есть. Ой, не знаю точно. Но лет тридцать пять, может. Преображенская, 72а. Подъезд у неё второй, этаж второй, квартира… – Анжела обернулась к дому и посчитала по окнам, – девятнадцатая. Что?.. Да, и сейчас ест… Нет, не одна. Тут весь двор стоит, смотрит.
Вокруг Анжелы с тётей Софой с дядей Мишей уже собралась кучка. Лена Кукушкина из квартиры, что под Милой, с тремя детьми вышла, да так и встала.
– Ё-моё… – только и смогла сказать.
Младшая дочка её, Полина, восторженно смотрела на Милу и заговорила торжественным басом:
– Смотрите! Это же тот самый слизняк! Какой большой слизняк! Матвей, ты видел?!
– Сама ты слизняк! Это тётя Люда из квартиры над нами… – ответил ей Матвей.
– Давай его поймаем! – не слушала Полина, хотела побежать к тёте Люде, но Лена её схватила.
– Полина, стой! Не ходи туда! Там… – Лена не знала, как быстро сказать то, что происходило с тётей Людой.
– …Там тётя Люда чиллится кринжовенько! – продолжил за неё старший сын Вова.
– Ну что, приедут? – спросила тётя Софа.
– Да хрена там кто приедет, – ответила Анжела, – они и на инфаркты через раз едут. А тут…
Мила тем временем полностью пересекла газон и достигла подъездной дорожки. Собравшиеся соседи осторожно расступались, освобождая ей дорогу к дому. Остановившись у бордюра, Мила очень пристально его обнюхала, как собака, опустила к нему рожки с глазами, внимательно осмотрела, несколько раз лизнула, пожевала, проглотила. Кто-то из соседей охнул, кто-то сплюнул.
Прибежала Машка, вредная старуха из первого подъезда. Чуть ли не за руку волокла двоих патрульных с кобурой и дубинками. Растолкав соседей, подвела их к Миле, переползающей подъездную дорожку. Вся одежда на ней была грязной, чёрной, поистёртой, негодной. Сама она была в грязи, в земле, на лице, около рта налипло много травы, ещё шевелились ножки какого-то насекомого, вывалился сокращающийся в агонии хвостик земляного червяка. Людям становилось плохо, некоторые с криками «Боже мой, Господи!» бежали прочь.
– Вот, полюбуйтесь! – визжала Машка. – Это что же творится такое? Заберите её или, я не знаю, сделайте что-нибудь! Она же явно пьяная! Или ещё чего хуже!
– Здравствуйте! – громко сказала Мила сразу всем, а увидев Лену Кукушкину, спросила: – Лен, привет, чё у нас, собрание жильцов сегодня? Что обсуждаете?
На раскатанном машинами асфальте питательных веществ было не так много, как в траве и сочном чернозёме. Мила быстро пересекла дорожку.
– Девушка! Гражданочка! – раздался голос патрульного полицейского.
Мила остановилась. Патрульный продолжил:
– Старший лейтенант полиции Куделя. Можно ваши документы?
– Конечно, – Мила протянула полицейскому раскрытый паспорт. – А в чём, собственно, дело?
Мила подержала несколько секунд раскрытый паспорт перед неподвижным лицом полицейского и поползла к двери подъезда. Куделя снова окликнул её.
– Гражданочка, ваши документы! На вас жалобы поступают!
Затем обратился к собравшимся:
– Вы её знаете?
– Конечно, знаем, – вступилась Лена Кукушкина, – здесь живёт, в этом подъезде.
– Как зовут, знаете?
– Люда… Березина Людмила. Отчество…
Куделя полез в планшет, стал что-то набирать на экране. Найдя данные в базе, уточнил:
– Так, Березина Людмила Владимировна? Одна тысяча девятьсот восемьдесят девятого года рождения?
– Не знаю, но лет тридцать пять, да, – сказала Лена.
– Понятно, – Куделя выключил планшет. – И часто с ней такое?
– Да бог с вами! Первый раз! У неё своя юридическая фирма! Сроду ничего подобного не было! – перебивая друг друга, затараторили соседи.
– Она одна? Не замужем?
– Не, не замужем, – сказала Лена, – но парень вроде был, этот…
– Чи Давид, чи как его? – подсказала Анжела.
– Давид, точно! – вспомнила Лена. – Да что-то последние дни его не видно.
– Так он же съехал, вещи вывозил недели две как, – снова вмешалась Анжела.
– Вот же люди пошли… Поползли, точнее! – воскликнул Куделя, провожая взглядом Милу. – Ушёл мужик, а она землю жрать. Может, ей «скорую»?
– Да звонила я в «скорую», – отмахнулась Анжела, всё ещё державшая на руках своего тойтерьера. – Нужна она им там… Со своими… – Анжела покрутила у виска.
Мила тем временем доползла до двери подъезда. Лена открыла ей дверь своим домофонным ключом. Мила бодро заползла в подъезд. Лена окликнула:
– Мил, у тебя точно всё нормально? Может, помощь какая нужна?
– Всё тип-топ, Лен! Кукушкину привет! Заходите как-нибудь! – отозвалась уже изнутри Мила, поднимаясь на второй этаж.
Не услышав ответа, Лена пожала плечами и закрыла дверь подъезда.
Как только за ней захлопнулась дверь квартиры, Милу зашвырнуло к унитазу. Её рвало несколько часов кряду. Она сорвала с себя всю одежду, изорванную и истёртую насквозь, стояла в душе и пила воду прямо из лейки, и тут же снова и снова её выворачивало себе под ноги. Она мылась всеми шампунями и гелями для душа, тёрла себя мочалкой, выскребала чернь из-под ногтей, чистила зубы, полоскала рот средством для полоскания рта, извела полфлакона. Плакала и повторяла:
– Дура, дура, дура! Что это было? Что с тобой, что с тобой? Что с тобой?
С головой забралась под одеяло и уснула, словно не спала целую вечность. И видела сон, в котором она была необычайно маленькой, такой крошечной, что запросто умещалась на ладошке пятилетней кукушкинской Полины. Полина подносила свою ладонь с сидящей на ней Милой к лицу и рассматривала её, как какое-то насекомое. Она была так близко, что её огромные чёрные глаза, смотревшие на Милу, сходились к переносице. Мила чувствовала клубничный запах зубной пасты в дыхании девочки, когда она говорила:
– Это тот самый слизняк!
Мила проснулась. В комнате было уже светло. В углу спальни стояла сложенная гладильная доска. Совсем обычная и ни на что не похожая. Мила пошла на кухню, взяла то, что купила две недели назад, и сделала то, что надо было с этим сделать. Увидев, что получилось, Мила опустила в пустую чашку последний пакетик японского кофе в форме японского домика, включила чайник, включила «Доброе утро» на Первом канале, села в кресло и удалила переписку с Давидом без возможности восстановления. Всё это время она улыбалась.
