«И всех начинать – одному…»,
или «Чтоб кинуть мост над временами»

---

Характеристику литературы всё же составляют последовательность в развитии и взаимовлияния. Каждое значительное произведение есть результат предыдущих наработок, а также – источник последующих вдохновений.
Очень образно об этом сказал В. Солоухин (1924–1997): «Имея “Капитанскую дочку”, нельзя было бы дать Государственную премию “Бедной Лизе”. Но без… “Бедной Лизы” могло бы не появиться “Капитанской дочки”».
«Великий сподвижник великого Петра»

Начиная разговор о преемственности в литературе, необходимо вспомнить слова Н. В. Гоголя: «Ломоносов стоит впереди наших поэтов, как вступление впереди книги. Его поэзия – начинающийся рассвет».
В. Г. Белинский отметил преемственность в деяниях Ломоносова и Петра І: «С Ломоносова начинается наша литература; он был её отцом и пестуном; он был её Петром Великим».
Е. А. Евтушенко расширил эту последовательность от Петра І до… Пушкина через Ломоносова. Он писал: «Поступательная энергия деяний Петра была настолько мощной, что даже после его смерти духовное развитие России продолжалось, воплощаясь в таких сильных характерах, как ломоносовский, а затем и пушкинский».
Никто из царей русских не сделал столько для просвещения России, для освобождения её от варварства, для приобщения к европейской культуре, к ходу научно-технического и экономического прогресса, как Пётр І. Умён, энергичен, образован, знал многие языки. Он создал армию и флот, которые добились немало славных побед. Построил Санкт-Петербург. Благодаря его стараниям были открыты новые учебные заведения, Академия наук и Академия искусств.
Чтобы русские науки и искусства дальше двигать, нужен был второй Пётр Великий. И появился Ломоносов – «один из самобытнейших гениев в истории человеческой культуры» (П. Л. Капица). Е. А. Евтушенко писал о Ломоносове:

Архангельский наш Леонардо,
сгущённый в гения народ.
Его деяний колоннада
надёжно держит небосвод!

Что мы знаем о Леонардо да Винчи и почему Евтушенко сравнивает Ломоносова с ним? Леонардо да Винчи (1452–1519) – живое воплощение эпохи Возрождения, которая, по выражению Энгельса, «нуждалась в титанах и которая породила титанов по силе мысли, страсти и характеру, по многосторонности и учёности».
Ренессансная эпоха характеризовалась универсальностью гениев. Многосторонность Леонардо да Винчи поражает. Во-первых, гениальный художник. Картины «Джоконда», «Дама с горностаем», фреска «Тайная ве́черя» и др. принадлежат к шедеврам мировой живописи. Во-вторых, анатом (он оставил самые точные исследования по анатомии человека за всю историю науки!), архитектор, ботаник, картограф, инженер, математик, музыкант, астроном, скульптор.
Не существовало, казалось, области знаний, которая не интересовала бы его. Он изучал навигацию, военно-инженерное дело, гидродинамику, геологию. Подводная лодка. Танк. Вертолёт. Парашют. Они не были построены тогда. Только в чертежах и записях дошла до нас гениальная мысль Леонардо да Винчи.
А о какой же «колоннаде деяний» Ломоносова говорит Евтушенко? Вспомним: естествоиспытатель, химик, физик, энциклопедист, астроном, географ, геолог, инженер-приборостроитель. Навигация и мореплаванье, история и география, искусство, языкознание и литература… Можно ещё долго перечислять специализации русского Леонардо. Во всех этих отраслях Ломоносов либо создал капитальные труды, совершил выдающиеся открытия, либо выдвинул новые идеи, высказал гениальные прогнозы, которые получили научные подтверждения через 100–200 лет.
Знания Ломоносова в самых разных областях были обширны. Он знал, к примеру, 31 язык, из них 11 – в совершенстве.
По его инициативе в 1755 году был открыт Московский университет. Пушкин замечательно сказал о Ломоносове: «Он создал первый университет. Он, лучше сказать, сам был первым нашим университетом».
Каждая эпоха рождает такого человека.
В XIX веке – это человек ренессансного масштаба А. С. Пушкин. К чему бы ни прикасалась мысль Пушкина, он всюду, во всех проявлениях человеческого бытия оставил суждения, гениальные по своей сути, совершенные по форме и пророчески верные… Ум необыкновенно сильный и чисто русский, энергия, напоминающая Петра и Ломоносова; Пушкин отдался на служение родной литературе и создал её классический период. Универсальность его гения проявилась не только в литературе, но и в науках – в истории, философии, эстетике, лингвистике, этнографии, политической экономии.
И Пётр І (ХVII–ХVIII вв.), и Ломоносов (ХVIII в.), и Пушкин (ХIХ в.) – это люди универсальные (всеобъемлющие, разносторонние). Все трое выявляют собой сущность ренессансного человека. Вне зависимости от эпохи!
Впервые два имени (Петра І и Ломоносова) рядом поставил Н. М. Карамзин: «Мне хотелось бы между прочим написать два похвальных слова Петру Великому и Ломоносову». К. Н. Батюшков так писал о Ломоносове: «Он то же учинил на трудном поприще словесности, что Петр Великий на поприще гражданском…». А. С. Пушкин, несмотря на временную разбежку их жизни, прямо называет Ломоносова «великим сподвижником великого Петра» (т. е. испытанным, надёжным товарищем!).
Пётр І завладел душой Ломоносова на всю жизнь. Он многие годы собирал о нём материал, боготворил Петра І, так говоря о нём: «Ежели человека, Богу подобного по нашему понятию, найти надобно, кроме Петра Великого – не обретаю!»
В апреле 1755 года на торжественном собрании Академии наук Ломоносов прочитал яркий образец прозы – «Слово похвальное Петру Великому», где восторженно рассказал о личности Петра І и проведённых им преобразованиях: «…везде Петра Великого вижу, в поте, в пыли, в дыму, в пламени; и не могу сам себя уверить, что один везде Пётр, не многие; и не краткая жизнь, но лет тысяча».
Когда учёный начал экспериментировать с производством цветного стекла, то сделал из него мозаический портрет Петра І и подарил его Сенату.
(Кстати, до сих пор не опровергнута версия, что Ломоносов – внебрачный сын Петра І. Царь часто бывал на Русском Севере.)
Когда Пётр І умер (1725), Ломоносову было всего 14 лет и он ещё жил в глухом поморском селе. Став крупнейшим учёным XVIII века и замечательным поэтом, он стремился распространять просвещение и «продвигать» науки, т. е. стал «великим сподвижником великого Петра», который являлся для него идеалом не только монарха, но и Человека.
В посвящении к поэме «Пётр Великий» (1761) Ломоносов сам обозначил своё предназначение: он «был судьбой избран» идти «вслед подвигам Петровым». О том же говорит и Пушкин в антологической пьесе «Отрок» (1830):

Мрежи иные тебя ожидают, иные заботы:
Будешь умы уловлять, будешь помощник
царям.
Так напечатано в стихотворении, а в рукописи Александр Сергеевич не зачёркивает последнюю строчку, но делает приписку с большим знаком вопроса: «или! Будешь ловитель умов, будешь подвижник ПЕТРУ?» – выделяя имя крупными заглавными буквами. Как меняется смысл! Какая появляется значительность и глубина! Не «помощник царям», а подвижник великого преобразовательного дела! Пушкин здесь тоже указал на преемственность в делах Петра І и Ломоносова.

«Восторг внезапный ум пленил…»

Но меня Михайло Васильевич интересует прежде всего как литератор. Как русский поэт № 1 – в самом буквальном смысле. «Литература наша, без всякого сомнения, началась в 1739 году, когда Ломоносов прислал из-за границы свою первую оду “На взятие Хотина”», – писал В. Г. Белинский.
Ода была практическим образцом к «Письму о правилах российского стихотворства» (т. е. к новой системе стихосложения). Написанная четырёхстопным ямбом с чередованием перекрёстной и парной рифм, она оказалась ни на что не похожей:

Восторг внезапный ум пленил,
Ведёт на верьх горы высокой,
Где ветр в лесах шуметь забыл;
В долине тишина глубокой.
Внимая нечто, ключ молчит,
Которой завсегда журчит
И с шумом вниз с холмов стремится.
Лавровы вьются там венцы,
Там слух спешит во все концы;
Далече дым в полях курится…

С раскатистых ямбов Ломоносова началась настоящая русская поэзия. (Заметим, что ямб во всех его видах станет самым любимым и предпочтительным стихотворным размером у Пушкина. Четырёхстопным ямбом он напишет роман «Евгений Онегин» и девять из двенадцати поэм.)
Русский классицизм в лице Кантемира, Тредиаковского, Сумарокова стал каким-то невнятным и сумбурным предисловием. Ломоносов явился первой страницей русской литературы. Напористость ломоносовского стиля, метафоры и тропы, необычные и даже дерзкие для своего времени сравнения – всё это образовало поэтическое своеобразие Ломоносова.
Белинский назвал Ломоносова основателем русской поэзии и «первым поэтом Руси». Именно Ломоносов во многом предохранил русскую поэзию от иссушающей рассудочности классицизма, помог Державину, а затем и Пушкину преодолеть ограниченность классицизма.

«Дерзайте ныне ободренны…»

Поэзия Ломоносова величественная, торжественная и вместе с тем глубоко проникновенная. Основным жанром в поэтическом творчестве Ломоносова был жанр оды. Он написал 24 оды и 12 духовных од и переводов псалмов. Пушкин считал переводы псалмов его лучшими произведениями: «…по ним долго еще должны мы будем изучаться стихотворному языку нашему».
Самые начала од: «Восторг внезапный ум пленил…» или «Царей и царств земных отрада…» – безотносительны. Они показывают, что с нами будет говорить поэт. Имена цариц оказываются лишь оболочкой, в которой скрывается патриотическое, гражданственное содержание. В знаменитой «Оде на день восшествия на престол Елизаветы Петровны» (1747) имеются строки, адресованные юношеству, которые ценны и сегодня:

О, ваши дни благословенны!
Дерзайте ныне ободренны
Раченьем вашим показать,
Что может собственных Платонов
И быстрых разумом Невтонов
Российская земля рождать.

Убеждённость Ломоносова в том, что в гуще народной обязательно найдутся талантливые люди, лишний раз подтверждалась его собственным примером. Обратим внимание на повеление: «Дерзайте ныне ободренны…» Как известно, дерзость – это составляющая таланта. А Ломоносов был воплощённой дерзостью. Дерзнул говорить правду. Дерзнул думать и решать за всю российскую науку, литературу и искусство…
Поэзия Ломоносова – это оригинальный, страстный, искренний гимн благородному, активному, смелому человеку, каким был он сам:

Он молнии хватал руками,
оброк выплачивал стихами,
чтоб кинуть мост над временами,
чтоб мы дерзнули, ободренны,
приблизить дни благословенны.

Работал Ломоносов очень быстро. В 1750 году в Петербурге вошёл в моду театр. Однако пьес было мало, и вот 29 сентября императрица Елизавета Петровна поручила лучшим сочинителям – Ломоносову и Тредиаковскому – написать по трагедии. Трагедия Ломоносова «Тамира и Селим» была написана уже в январе 1751 года (воистину возрожденческая личность: за что ни возьмётся – всё у него получается!). Трагедия даёт возвышенный взгляд на человека:

Какая польза в том, что в старости глубокой
И в тьме бесславия кончают долгий век?
Добротами всходить на верх хвалы высокой
И славно умереть родился человек!

Энтузиазм, доходящий до самозабвения, ответственность перед будущими поколениями, активная гражданская позиция – всё поражает и восхищает в Ломоносове! Человек мощного интеллекта, великих идей, замечательного волевого темперамента, он умел страстно отстаивать свои взгляды, не боялся активно спорить.
В Академии наук Ломоносов трудился около четверти века, здесь он стал профессором, первым академиком. Подводя итоги своей научной и литературной деятельности, Ломоносов с полным правом писал в одном служебном документе: «Одами, публичными речами и диссертациями пользовал и украшал я Академию пред всем светом двадцать лет…» Но стена недоброжелательства была воздвигнута к Ломоносову академической канцелярией, которой управлял всесильный немец И. Д. Шумахер и в которой царили произвол, интриги и корыстная мелочность. Гениальному Ломоносову приходилось пробивать эту чуждую стену и расшвыривать своих врагов.
Нетворческие сложности сопровождали Ломоносова всю жизнь. Поэтому неудивительно, что появилось стихотворение, название которого говорит о многом: «Стихи, сочинённые на дороге в Петергоф, когда я в 1761 году ехал просить о подписании привилегии для Академии, быв много раз прежде за тем же».
Это человеческий документ, редкий по искренности, с которой передано чувство усталости, даже изнеможения. Он показывает, какой ценой давались Ломоносову его победы в русской культуре и науке.
Объект возвеличивания автора ничтожно мал по сравнению с героями од. Это – кузнечик. Но здесь он – настоящий царь, ангел, обладатель истинной свободы. Через глагольные формы («препровождаешь», «наслаждаешься», «скачешь и поёшь», «не просишь») и категорию состояния («не должен никому») выражена горечь гения: ему в который раз приходится просить о том, что положено по праву!

«Что нас так мятет?..»

В Ломоносове совместились таланты «физика» и «лирика». Но именно наука чаще всего оказывалась для него вдохновительницей его поэзии. И он зарифмовывал свои открытия (как это делали древнегреческие учёные). Научное понятие космоса он зарифмовал в поэтическом образе почти формульного обобщения:
Открылась бездна, звезд полна;
Звездам числа нет, бездне дна.

Или, например, в поэзии Ломоносова мы находим шутливое объяснение, почему Земля вращается вокруг Солнца, а не наоборот («Кто видел простака из поваров такого, // Который бы вертел очаг кругом жаркого?»).
С Ломоносова начинается русская научно-философская лирика, в которой слились воедино поэт и учёный.
С. И. Вавилов (1891–1951), выдающийся учёный-физик XX века, так определил главнейший отличительный признак ломоносовской индивидуальности: «Великий русский энциклопедист был в действительности очень цельной и монолитной натурой. <…> Часто встречающееся сопоставление Ломоносова с Леонардо да Винчи и Гёте правильно и оправдывается не механическим многообразием видов культурной работы Ломоносова, а глубоким слиянием в одной личности художественно-исторических и научных интересов и задатков».
Продемонстрируем это на двух удивительных философских стихотворениях поэта: «Утреннее размышление о Божием величестве» и «Вечернее размышление о Божием величестве при случае великого северного сияния» (1743).
«Утреннее размышление…» – это совсем не рифмованный трактат по физике солнца. Это – лирическое переживание истины: «Когда бы смертным толь высоко // Возможно было возлететь…» По сути дела, эти стихи говорят о необходимости «Божия величества» в каждом человеке.

…пресветлая лампада
Тобою, Боже, возжжена
Для наших повседневных дел,
Что ты творить нам повелел!

В «Вечернем размышлении» научная проблема (физическая природа северных сияний) тоже служит поводом для взволнованного поэтического монолога:
Открылась бездна, звезд полна;
Звездам числа нет, бездне дна.

Здесь истоки этой темы и Пушкина, и Лермонтова, и Тютчева, и Блока…
В этих чарующих строчках зарифмовано открытие о безбрежности Вселенной, но поэт полон сомнений и обращается к представителям «книжной науки»:

Вам путь известен всех планет, –
Скажите, что нас так мятет?

(Старинное слово «мястись» (мятусь, мятёшься) означает «быть в смятении». Мятущаяся душа.) И далее идёт серия вопросов, которые показывают, что душа поэта в смятении:

Что зыблет ясный ночью луч?
Что тонкий пламень в твердь разит?
Как молния… стремится от земли в зенит?

Ответ «книжников» тоже полон сомнений… А вопросы поэта не кончаются:

Скажите ж, сколь пространен свет?
И что малейших дале звезд?
Несведом тварей вам конец?
Скажите ж, коль велик творец?

Ломоносов здесь передаёт смятение человеческого ума перед огромностью мира, трудно поддающегося познанию. Он первым в нашей поэзии поставил человека «лицом к лицу пред пропастию темной». Но многие строки знаменитых «ночных» стихотворений Тютчева, в которых человек стоит «лицом к лицу пред пропастию темной», «в душе своей, как в бездне, погружен», были бы невозможны в XIX веке, если бы в XVIII веке Ломоносов уже не сказал:

Так я, в сей бездне углублен,
Теряюсь, мысльми утомлен!

Исследователями замечено, что ломоносовский вопрос «Что нас так мятет?» открывает бездну, раскрываемую потом неоднократно в поэзии. Этот вопрос выльется, например, во многочисленные пушкинские размышления-вопросы:

Дар напрасный, дар случайный,
Жизнь, зачем ты мне дана?
Жизни мышья беготня…
Что тревожишь ты меня?
Куда ж нам плыть?

Если в начале пути пушкинские вопросы обращены к самому себе: «Сохраню ль к судьбе презренье?», то впоследствии авторские вопросы воспроизводят всеобщее, целое:

Вращается весь мир вкруг человека, –
Ужель один недвижим будет он?
(«Была пора…», 1836)

Поэзия Пушкина – продолжение ломоносовской культурной традиции (вослед античной!), где наука, философия человеческой жизни и космос слиты воедино.

«Не вовсе я умру…»

Ломоносов – предтеча всех пророков русской поэзии. Его поэзия составляет подоснову (т. е. первооснову) всего последующего нашего литературного и духовного развития.
Е. Н. Лебедев в статье «Не вовсе я умру…» говорит об «очевидном всеприсутствии (!) Ломоносова в нашей поэзии, а следовательно, возможности ломоносовских реминисценций даже в творчестве безусловно далёких от него поэтов». По мнению исследователя, ломоносовские «прорывы» в поэзию XIX века происходили как минимум на трёх уровнях.
Первый уровень – «тематический», когда Ломоносов выступает первопроходцем той или иной значительной темы. Сюда можно отнести многочисленные и не раз отмечавшиеся переклички в описании батальных сцен у Ломоносова, Пушкина («Полтава») и Лермонтова («Бородино»).
Классическим примером может служить живая преемственность темы, идущая от стихотворения Ломоносова (перевод оды Горация) «Я знак бессмертия себе воздвигнул» (1747) к «Памятнику» (1795) Державина и «Памятнику» (1836) Пушкина.

Я знак бессмертия себе воздвигнул
Превыше пирамид и крепче меди,
Что бурный Аквилон сотреть не может,
Ни множество веков, ни една древность.
Не вовсе я умру, но смерть оставит
Велику часть мою, как жизнь скончаю…

«Памятник» Державина – тоже вольное переложение оды Горация:

Так! – весь я не умру; но часть моя большая,
От тлена убежав, по смерти станет жить,
И слава возрастет моя, не увядая,
Доколь славянов род вселенна будет чтить.

Стихотворение Державина явилось непосредственным литературным источником «Памятника» Пушкина:

Я памятник себе воздвиг нерукотворный,
К нему не зарастет народная тропа,
Вознесся выше он главою непокорной
Александрийского столпа.

Нет, весь я не умру – душа в заветной лире
Мой прах переживет и тленья убежит…

Исследователи отмечают, что своим переводом Горациевой оды (1747) М. В. Ломоносов заложил литературную традицию, когда сам поэт оценивает своё творчество, выделяет главную идею (пафос) своего творчества. Пушкин своим «Памятником» продолжил эту литературную традицию. Стихотворение представляет собой одновременно исповедь, самооценку и завещание великого поэта.
На втором уровне, по мысли Е. Н. Лебедева, мы имеем дело со стилизацией в широком смысле, когда поэт XIX века сознательно имитирует, скажем, одический стиль Ломоносова. В качестве примера можно привести стихотворение Пушкина «Пир Петра Великого (1835), в котором дан ломоносовско-одический образ Петра І. Иногда стилизация под Ломоносова носила у Пушкина иронический характер и выступала в форме пародии (например, в пятой главе «Евгения Онегина» пародия на ломоносовские стихи «Заря багряною рукою…»).
Третий уровень проникновения ломоносовских «речений» в поэзию XIX века – наиболее глубинный, если так можно выразиться. Крыловские и грибоедовские строки, афоризмы Козьмы Пруткова мы употребляем, уже не соотнося их с первоисточником.
К примеру, Ломоносов переводил из Лафонтена, а потом в своих стихах сделал юмор и иронию необычайно выразительными:

Я притчу всю коротким толком
Могу вам, господа, сказать:
Кто в свете сем родился волком,
Тому лисицей не бывать.
(«Лишь только дне́вный шум замолк…», 1747)

Отсюда уже недалеко до раскованных (в нашем понимании) крыловских «моралей».
Или ещё пример, но уже из XX века. У Ломоносова герои прошлого сходятся в пространстве оды. Есенин – поэт, бесконечно далёкий от рационального просветителя XVIII века, но в «Песни о великом походе» можно расслышать отзвуки торжественных од Ломоносова:

…От полуночи
До синя утра
Над Невой твоей
Бродит тень Петра.
Бродит тень Петра,
Грозно хмурится
На кумачный цвет
В наших улицах…

«Российская грамматика»

В XVIII веке, кроме языка книжно-церковного, остро назрела необходимость в языке книжно-светском (т. е. литературном). Основная заслуга Ломоносова заключается в том, что он создал прочную основу для развития книжно-светского, т. е. общегражданского литературного языка. С разработкой этого языка связано самое крупное из его филологических сочинений – «Российская грамматика» (1755). Это величайший из подвигов Ломоносова (гигантский шаг вперёд), ибо все более ранние грамматики посвящены исключительно церковнославянскому языку.
Пушкин создал эталон русского литературного языка. С его творчеством связано завершение почти тысячелетнего процесса становления русских языковых норм путём гармоничного слияния книжных, церковнославянских и народно-разговорных поэтических норм. Но первым русским писателем, в творчестве которого эта стихия слилась, Пушкин считал Ломоносова: «Слог его, ровный, цветущий и живописный, заемлет главное достоинство от глубокого знания книжного славянского языка и от счастливого слияния оного с языком простонародным» («О предисловии г-на Лемонте к переводу басен И. А. Крылова», 1825).
Пушкин в черновой статье (1827) «Об альманахе “Северная лира”» признавался, что хотел бы написать статью о Петрарке и Ломоносове: «…сии два великие мужи имеют между собою сходство. Оба основали словесность своего отечества…»
Значит, мы с полным правом можем сказать, что с Ломоносова начинается развитие русского языкознания как науки!
Но вернёмся к «Российской грамматике». Намерение написать её возникло у Ломоносова в период работы над «Кратким руководством к красноречию» (1748), которое в теоретическом отношении тесно связано с «Российской грамматикой», т. к. это единое описание русского литературного языка середины XVIII века.
Поражают своим многообразием подготовительные материалы к «Российской грамматике». Здесь помещены фонетические записи, образцы произношения, образцы склонений и спряжений, примеры словосочетаний, анализ различного рода синтаксических структур и т. д. Обширный лексический и фразеологический материал записей позволяет составить отдельный толковый словарь русского языка. Все примеры почерпнуты из различных источников.
«Грамматика» Ломоносова выдержала 11 изданий на русском языке и была переведена на немецкий, французский и греческий языки. Учёный писал в своей книге о русском языке, что «нашел в нем великолепие испанского, живость французского, крепость немецкого, нежность итальянского, сверх того богатство… и краткость греческого и латинского языков».
Труд Ломоносова по созданию норм русского литературного языка подвластен только большому дарованию. Пушкину уже не пришлось делать эту исполинскую работу, выполненную в XVIII столетии!

Заключение

Ф. М. Достоевский подвёл итог: «Бесспорных гениев, с бесспорным “новым словом” во всей литературе нашей было всего только три: Ломоносов, Пушкин и частью Гоголь».
Бесспорная новизна всей необъятной культурной работы Ломоносова заключалась в том, что она имела основополагающее значение. Он заложил основы всему. И ясное осознание этого никогда не покидало творца.

Призванье виною? Эпоха ли?
Но в новом Российском дому
Ни Пушкина нету, ни Гоголя,
И всех начинать – одному…
(Юрий Беличенко. «Ломоносов»)

Исследователи единодушны в мнении, что другой подобной фигуры, оказавшей прочное воздействие на современников и последующий ход литературного развития, в XVIII веке – нет!