Кристина ДЕНИСЕНКО
Моя молитва чередуется с тревогой
Под сводами, где ладан дополняет миг
Медовой нотой луговых соцветий Дона,
Где роспись древних стен застенчиво таит
И чистоту слезы, и праведное слово,
Металась девой с забинтованной душой,
В провале памяти, где нет ни дна, ни края,
Но Божий ангел словно с неба снизошёл,
И я, огонь церковным свечкам раздавая,
Прониклась к рыцарю на белом скакуне
Невольным трепетом и оторопи шквалом.
Я проживала вереницы ясных дней.
Ночей холодных вереницы проживала.
А он, копьём пронзая пагубное зло,
Внушал мне силы и надежды быть прощённой.
И хор церковный пел, и пальцы воском жгло,
Когда я не дышала, стоя у иконы.
Я – мать отеческих сынов в плену врага,
Я – мать калек и мёртвых, вы меня простите,
Я – мать артиллериста и штурмовика,
Георгия Победоносца о защите
Прошу, какой бы запоздалой ни была…
Моя молитва чередуется с тревогой.
Звонарь задаст минорный тон колоколам,
И город материнским сердцем тоже вздрогнет.
У меня – славянское имя, славянские корни,
славянский щит.
Берегиня земли материнской безликим лицом
на восток стоит
На дубовом столе, где есть место зажжённым
свечам и узлу теней.
Освящённый алтарь берегини моей отражает
ненастный день.
Золотое зерно обронил зрелый колос к подолу
её одежд.
А она держит дом на руках золотым сундуком,
полным спелых лет.
И родная она мне, и близкая, словно праматерь
моим сынам.
Без лица и без имени, я же – сердцем способна
её узнать.
Берегиня меня силой рода поила, когда я была
слаба.
Оживали на гипсовом платье деревья, звенела
росой трава,
И подсолнух тянулся на пламя,
когда опускались запястья вниз,
Созревала пшеница, и птицы над русской
избой поднимались ввысь.
Я всё помню. Где солнце встаёт, где садится
за вышитый рыжим склон,
Колокольчики в поле, и речку за лесом,
и сотни живых имён…
И становится тише и проще,
и детским покоем пронизан миг.
Я в славянское сердце готова лучи
восходящих надежд впустить.
Берегиня земли материнской со мной говорит
в самый трудный час.
У неё соловьи на косынке поют,
а в осеннем саду молчат,
Ноябрями дождливыми смоет, как листья,
тревоги и боль потерь,
Так моя берегиня хранит и спасает
славянских своих детей.
Монахиня
Не подлежит сомнению печаль твоей души
И музыкальность приглушённой лампами
молитвы.
По вечерам ты память, словно угли, ворошишь
И тёплые носки вязать для рядовых привыкла,
Вплетая веру в чудо и надежду с лицевой,
Вплетая веру в хрупкий мир и в лучшее
с изнанки,
Ты словно снизошедшая блаженная с икон,
И спицы – крест, и слово – щит,
и кот на кресле – ангел.
Твой день полнее всякого наполненного дня
Огнём свечей и чередой семи церковных
таинств.
Осенний Углич кружевами чёрными объят,
И серебро луны на монастырских стенах тает,
А ты с бессонницей сдружилась, так тому
и быть,
Твоей молитвой солнце опалит хрустальный
иней,
Солдат с осколком в голове останется в живых,
А мёртвые тела укроет снег на поле минном.
Твоей молитвой рано или поздно стихнет бой
В последний раз, и больше никогда
не повторится
Ни штурм руин, ни оборона мирных городов,
И даже перестанут биться друг о друга спицы,
Когда не будет надобности в вязаных носках,
Когда твоя молитва станет грешному нужнее…
Пока рассвет не постучался в окна, ляг поспать,
Сестра моя – монахиня, сестра – святая дева.
Славянский оберег
Нет в мире ничего сильнее одолень-травы –
Славянская праматерь явно знала толк
в защите
И розовые лотосы в узорах круговых
На византийском шёлке вышивала тонкой
нитью.
И на растущий каравай луны плела венок,
И опускались ангелы по зову сердца к дому,
Где тлел на старорусском алтаре живой огонь,
И становилось сильным неуверенное слово.
Тонули в синем небе отголоски жгучих фраз,
Когда и стар и млад водил не коловод,
так пляски,
И горе обходило стороной, и жизнь неслась
Потоком бездны, а быть может,
просто женским счастьем…
Я тоже вышью для тебя славянский оберег.
В нём будет круг сакральных лепестков,
и тайны неба,
И ангелы, как на ладонях невесомый снег,
И одолень, похожая на старые деревья.
И может быть, тогда ты разглядишь
в себе черты
Наследницы славянского фольклора
и традиций…
И там, где человеку будет не дано пройти,
Перелетишь напуганной размахом крыльев
птицей.
Мазками тонкой кисти
Его деревья говорят все как один
О русском небе, русском поле, духе русском
Так убедительно и честно, что с картин
Исходит больше чем феерия искусства.
Неважно, маслом прорисован ли закат,
Дубов густые тени филигранью синей
Ложатся в снег, на стены храма и дрожат,
Тоскуя по опавшим листьям и России.
Художник, одарённый Богом, пишет грусть
По снежным зимам, жилистым дубам у речки,
Обласкан Сербией, но помнит наизусть,
Как летом соловей в родном краю щебечет.
И что ни храм с его холста, бросает в дрожь,
И что ни юбка, то до пят зимой и летом.
От истинной глубинки глаз не отведёшь.
Она во всей красе художником воспета.
Им славен труд людской, их руки и сердца,
Их вера в Бога, простота дубов тенистых.
Так отражал Россию в зеркале холста
Колесников Степан мазками тонкой кисти.
И что ни полотно – к родным краям любовь.
Им Николай Второй высоко восхищался,
Не потому что тени как живые у дубов,
А потому что Родина духовна и прекрасна.
Хранительница тишины и силы
Что может быть милее черепахи и её метлы,
Похожей на букет лаванды с поля золотого
Времён, когда не верили в Христа и свечи жгли
У алтаря с тотемами Ярилы и Сварога?
Ты, окунаясь в прошлое, не ведаешь хандры
По дому, где душе твоей, казалось бы, не место,
Но любо-дорого смотреть в глаза,
и просто быть
От мира отрешённой Ладой в тишине
воскресной,
И черпать силы рода в родниках её глазниц,
Читать по тайным знакам всё, чему дано
свершиться.
Она умеет слушать. Выметать беду. Хранить
Твоей большой любви к земному малую
частицу.
Зарёй славянского рассвета панцирь обожгло.
Один чудак всем смертным приоткрыл завесу
тайны.
Ты можешь в ней почувствовать искомое
тепло,
Она в тебе – ментальной связи океан
бескрайний.
Фигурка черепахи не умеет говорить,
Но ты воссоздаёшь из впечатлений женский
голос,
И над тобой слова сплетаются в надёжный щит
От кармы, что на тысячи созвездий
раскололась.
Ничего в костылях, сын, постыдного нет
Он бы с томной улыбкой вернулся домой
На рассвете январского дня,
Белым снегом смывая с солдатских сапог
Покорённых опорников прах.
На обеих ногах он бы встал у крыльца,
Где морозом увенчан покой,
Где отцовская яблоня братьев сердца
Силой лечит своей колдовской.
Но пожухлой листвой фронтовые сады
Облетают в безрадостный час,
И глаза, как дождливая осень, черны,
И костыль в ветошь листьев увяз.
Покалеченный штурмом, один на один
С утомлённостью бьётся солдат.
Он готов научиться ходить без ноги,
Но не может с собой совладать.
Осень словно ещё один замкнутый круг
Страшных мыслей о тех, кого нет,
Чей невечный огонь слишком рано потух,
А ему бы гореть и гореть,
И судьбой бы назвать безутешный итог,
И забыть, как снаряды свистят,
Как ложатся на землю солдаты без ног,
Как отводят испуганный взгляд.
Затихают в родном палисаде шаги,
И срываются с листьев слова
Заклинаний на мирную жизнь, вопреки
Той беде, что приносит война.
Разливается яблоня памятью лет,
И отец говорит, как живой:
«Ничего в костылях, сын, постыдного нет.
Даже если и стыдно порой».
