БАСЕНДЖИ
Рассказ
Валерий АРШАНСКИЙ
Разрешите познакомиться? Я – вокалист-самоучка родом из Центральной Африки, где всё наше семейство, вплоть до седьмого колена, занималось охотой, вокалом и охраной. Владею горловым пением в стиле йодль. У меня низкий риск наследственных заболеваний, но порой возникают почечные колики, накатывает глазное помутнение, и тогда я плохо различаю, кто и что передо мной. Простите! Наверное, для первой встречи о личном достаточно? Хорошо. Спасибо. Я пошёл.
По субботам, в обеденное время, я сижу между елями и берёзами на облюбованной скамеечке в скверике напротив ресторана «Дубрава». Прохожие не обращают на меня никакого внимания (и слава богу!), а я вижу всех входящих и выходящих (трезвых и не очень), вслушиваюсь в их разговоры (пристойные и не очень), пытаюсь определить по жестам, тональности, поведению собеседников, кто из них правдив, искренен, честен в своих словоизлияниях, а кто не очень… Транслировать, в смысле передавать кому‑либо услышанное, я не собираюсь; мне хоть топором уста разжимай – сплетничать не стану и доносчиком никогда не буду, Пётр Савельевич это знает и с подобными предложениями сам не суётся и другим не советует. Кто такой Пётр Савельевич? Как‑нибудь потом, попозже, ладно?
А вот и первые персонажи моих трезвых наблюдений. Он и она. Немолодая супружеская чета. Нельзя сказать, что эта пара представляет собой некое гармоничное соответствие. Мужчина выше среднего роста, массивного сложения, носит ёжиком подстриженную и украшенную рыжей бородой голову как‑то гордо и даже вызывающе. Своеобразная походка на широко расставленных ступнях рождает смутные представления (дежавю) о старинных рыцарях, привыкших носить кольчугу и другие тяжёлые доспехи. Однако лёгкость, с которой его кажущаяся свирепость переходит в ласковость, свидетельствует о перевесе в его натуре всё‑таки доброты и благодушия, с чем не раз доводилось близко сталкиваться мне лично, потому – подтверждаю.
Его жена – само изящество, сама пикантность, её взгляд – забудьте про шестьдесят с хвостиком – всё с тем же девичьим блеском, обворожительный, как у пушкинской Земфиры: словно зигзагом молнии сверкнёт, уголками рта улыбнётся и… ты пропал, ты у неё в безвозвратном полоне, а она продолжает пленять своей благородной грацией в каждом жесте, в каждом движении, в каждом повороте головки. Эх! Мне бы её хореографическую выучку, а то хожу, как старый одр, не расправляя грудь и втянув голову в плечи… Однако и ей, уважаемой мадам «Плисецкой», предъявляю упрёк: почему не в состоянии исправить манеру речи своего мужа?
А супруг «Земфиры», когда с коллегами разговаривает, немножечко странно пришепётывает, пришлёпывает губами и обязательно сверляще-буравяще всматривается в собеседника, словно не доверяет ему и потому вдалбливает, впечатывает, втемяшивает каждое слово, утверждая свою правоту. Неужели все неординарные люди такие странные? А наш Гулливер не просто странный, он гений! И я не понимаю, почему до сих пор он не номинирован на Нобелевскую премию. Ведь смотрите: перед нами медицинское светило, профессор, академик, которого знает весь просвещённый мир, создатель нового направления в онкологии, благодаря которому злокачественное образование в организме женщины (рак молочной железы) излечивается без прежней ужасной, варварской операции – ампутации груди – другим, щадящим способом. Понимаете? На медицинском языке – без мастэктомии, то есть без удаления молочной железы.
Доктор – великий труженик. Он не может обойтись без дела даже сегодня, сейчас, в законный свой выходной, когда в «Дубраве» накрыт шикарный стол, полный янтарных напитков и редких по красоте яств. Когда в ресторане, изнывая от безделья, лабухи вновь и вновь продувают духовые инструменты и скучает с ними вместе певица из филармонии. Когда от нечего делать чуть ли не в десятый раз повторяет перед зеркалом торжественный спич тамада – артист драматического театра. И все приглашённые сыном и дочкой знаменитого доктора гости с нетерпением поглядывают на массивную стеклянную дверь, пускающую блики, но никак не впускающую виновников торжества. Доколе?
Лидия Алексеевна (мы её представили как балерину в прошлом) забежала «на минуточку» в женскую комнату и всё никак не появится, хоть ты нарочного посылай за ней. А её благоверный – Максим Борисович – сидя на диванчике в холле, тут же вытащил импортный подарок – отливающий позолотой квантовый мобильничек – и приветливо машет отражающемуся на экранчике телефона давнему другу, тоже врачу.
– Леонид Семёнович, салют, дорогой! Вы в дороге? Знаешь, перепроверил я эпикриз по нашему пациенту, ты был прав, всё очень сложно. Да, гранулёматозный энтерит, да, трансмуральный илеит, правда, пока неясная этиология, но всё равно нам надо спешить… К понедельнику… Наконец‑то! Нет, это я уже своей Любочке дражайшей, которая часов не наблюдает. В общем, Лёня, операция неизбежна, но – вытянем! Ждём тебя и Олечку, всё, конец связи, подруливайте!
Оп-ля-ля! Пардон, даже миль пардон! В осеннем воздухе повис причудливый аромат дорогущего кофе, настоящего коньяка и цветущих каштанов с парижских бульваров. Это французская делегация нарисовалась. Рослые, широкоплечие, бородатые мужики – все Ивы Монтаны и Алены Делоны, – громко гогочущие галльские петушки. Стройные, как шахматные королевы, без грамма лишнего жира и следов дешёвой косметики, смело, как на подиуме, выставляющие осмотрительно прикрытые перси, но высоко открытые ноги, все – с походкой от бедра – Джины Лоллобриджиды и Брижиты Бардо. Это дефиле – театральный состав, художники-абстракционисты, писатели и журналисты – представители независимого общества культурных связей с Россией «Нормандия – Неман». Независимые! То есть при независимом желании плюющие с 380‑метровой высоты Эйфелевой башни на все политические запреты, угрозы, санкции-шманции в их адрес, от кого бы там они ни исходили. «Мне говорят – она наводчица, а мне плевать – мне очень хочется», – звучит в ушах голос Владимира Семёновича.
На куртках-штормовках волонтёров культуры – потомков доблестных мушкетёров короля (эх, знал бы я французский, прочитал) – крупные надписи: Si jeune et de”ja decore! («Такой молодой, а уже отличившийся»), у другого – тоже гордое признание о покорении какой‑то никому прежде не доступной мадам, это пропустим, у третьего – более симпатичное: Seul le vrai est aimable! («Только правда хороша!»). Браво, месье, гранёный стакан вам за это! Руководительница группы – до боли похожая на Фаину Раневскую седая мадам с буклями, в причудливом шляпо, увешанная, как новогодняя ёлочка, крупными белыми бусами в три ряда, – не столько идёт, сколько пританцовывает, напевая популярную песенку. И гордо реют над её расправленными плечами стоячий воротник и алый капюшон с потешной надписью: Je suis la plus jolie de toutes les jeunes filles («Я самая хорошенькая из всех молодых девиц»). Действительно! В семьдесят лет что, не девочки?
«А в ресторане, а в ресторане, а там гитары, а там цыгане», – поют-припевают под одобрительные аплодисменты плохо понимающих русский язык заезжих нормандцев белокурая вокалистка со вздёрнутыми над головой кастаньетами и её темноволосый напарник с семиструнной гитарой в руках.
– Заходите, заходите, Леонид Семёнович, а где Олечка, ваша красавица? Ко мне, ко мне, пожалуйста, ещё поближе, – на правах хозяйки бала рассаживает гостей Лидия Алексеевна. И на ушко с хохотком шепчет давней своей подруге – жене Семёныча, музейной переводчице: «Скажи, Оль, вон тем французам: лягушек в меню нет, но холодец – пальчики оближут!»
Окна «Дубравы» распахнуты во всю ширину створок, позволяя сидящим за столиками дамам и господам в приятное дополнение к снеди и штофам любоваться мягким сентябрём с его застенчивой небесной синевой и переливами красок на листьях клёнов, берёзок, тополей, а вышколенной обслуге «Дубравы» – намного удобнее обозревать окрестности, когда видимость километр на километр.
И ровно в ту минуту, когда в поле зрения капельдинера и капельмейстера появляются пятеро флотских – все в раскачку, все в морских кителях, бескозырках, тельняшках и брюках клёш, – навстречу морским волкам, просолённым мариманам несётся, как «Боже, царя храни!», розенбаумовская «Лирическая матросская»:
Заплетайте, девки, косы,
Ну а как иначе?
Ведь когда идут матросы –
Даже дети плачут.
Вчера вечером мы с Петром Савельевичем, забыв об ужине, во все глаза смотрели по «телику» передачу об этих ребятах. Фишка в чём? Вон тот смуглый верзила с одутловатым лицом – судовой механик Николаев – и с ним двое матросов из экипажа рыболовецкого сейнера «Гарпун», изнывая от зноя и духоты, решили в море поплавать, пока пришвартованное судно заправлялось в порту у берегов Новой Гвинеи. Прелесть какая: лёгкий бриз, необъятность простора, вечерняя прохлада, море ласково окатывает волнами, смывает липкий пот после дневной авральной работы на палубе… Поиграем в пятнашки, братва? А почему бы нет? Вспомним детство! Нырь-пырь – нашатырь: нанырялись – заигрались – доигрались, спохватились – обомлели: родненький сейнер дал прощальный гудок и тихонько отвалил от пирса. Mamma mia! Как докричаться до боцмана за кабельтов от корабля? «SOS! Тонем, амба, хана, кранты, спасайте, братцы! Неужели судьба-злодейка уготовила нам, русским парням, такую низкую и позорную кончину на земле папуасов?! Какой «земле»?! Воде!
Но есть он, есть, святой Боженька на свете! Есть, в образе покровителя всех моряков Николая Чудотворца! Это он громыхнул на ухо вахтенному: «стоп-машина, человек за бортом!»
– Полундра, братва! ПОЛНЫЙ НАЗАД! Спасай братишек!
– Шлюпку – на воду! Спасательные круги – за борт! Машина, быстро задний ход…
Вытащили пловцов по одному, накостыляв жилистой боцманской ногой под зад каждому… Теперь покорители морей и океанов пришли отмечать свой второй день рождения. Оркестр, а это начищенная асидолом до блеска кошачьих глаз медная труба, сияющие тромбон и корнет-а-пистон плюс ударная установка, гитара и аккордеон вместе с матросом Николаевым – обладателем приятного мужского баритона – по третьему разу лабают юморной хит врача «Скорой помощи» Александра Яковлевича:
Анатолий в рундуке ищет щётку с ваксой
Да заныканный пакет, в нём полсотни баксов…
Отдыхайте, Колумбы! Славьте своего вахтенного! Леонид Семёнович, Максим Борисович, хватит вам шушукаться, пожалуйста, дамам наливайте и про закусочку не забывайте! Ой! Это кто перед вами такой седой великан раскланивается-расшаркивается с огромным букетом белоснежных роз в руках? Батеньки мои, это празднично нарядился, даже орден прикрепил к пиджаку Пётр Савельевич, благодарный врачам до гроба, как он сам говорит, за спасение его Любушки-голубушки, с которой скоро будет отмечать золотую свадьбу… Красава старик! Дай Бог вообще как можно больше свадеб на земле и как можно меньше тризн…
Незаметно-незаметно, а день уже клонится к вечеру. Свежее ощущается воздух с его идеальной чистотой, острее доносится аромат цветов, обступающих поляну тесным кольцом берёзок и елей, и медленно вплывает в осеннюю рапсодию меланхолия лимонной желтизны опадающих листьев и охрой окрашенных облаков. Стоп! И несколько ртутных капелек упало на асфальт. Дождь? В укрытие? Но вот кому всё нипочём! Толкая, пиная, наскакивая друг на друга и отчётливо матерясь, кубарем катится по тротуару со второй смены стайка школьников, пацанов из классов пятого-шестого. Это они, златоусты, при виде матросов плачут? Поэт явно потерял берега. Горластые тинейджеры скорее лишний раз выругаются, чем заплачут.
Остановились у клумбы и с наслаждением затягиваются вейпом две девушки, то ли студентки, то ли сотрудницы сберегательной кассы, где требуется дресс-код, одинаково одетые барышни: белые блузки, синие юбки, стильные короткие галстучки. Не всё слышно, о чём они говорят, да и прислушиваться, честно говоря, к их беседе нет большой охоты. Разве что когда мимо пройдут.
– Нет, Лилёк, ты мне скажи реально, по чесноку, как кайфово всё у нас раньше было до этого, ну до этих всех событий? Ты помнишь? Реально? Трусики запасные взяла, загранпаспорт в сумочку закинула – атас! Мы туристы-интуристы, авиалинии Лондон – Париж, отвалите все от нас! И «я сяду в кабриолет»!
– Ага! Идите все воспитатели лесом! Тренди-бренди, колбаса, помидоры, яйца, причешите волоса, едут к нам китайцы!
– Ой, Лилёк, я не могу реально, ну ты жжёшь…
Пора, пора домой! Хватит на сегодня. Уже, как Лилёк говорит, реально вечереет. А вон и мой старик, помытый, причёсанный, принаряжённый, как на похор… ой, чуть не ляпнул, как в театр, Пётр Савельевич показался. С кем это он? Батюшки, никак с телевидением? Ну да, понятно. Челяба отмечает вековой юбилей металлургического, понадобились ветераны, вспомнить историю завода. Савельич расскажет, как пролудил у вагранок всю свою жизнь, как под началом отца, начальника цеха, успел поработать. А Савелию Петровичу, легенде, как о нём говорят, бюст из бронзы установили в самом начале аллеи Славы, сразу за проходной. Я видел.
Так. Савельич мой недалеко, но надо аккуратненько, осторожненько проскользнуть мимо очень загадочных людей – прокурорских работников. С виду они, как все, смеющиеся, улыбающиеся, отвечающие на приколы, а вот внутри… Не дай бог им попасться в лап… в руки то есть. Закатают! Здесь они своего самого главного, Вадима Никитича, на пенсию провожают. Вышли на воздух перекурить, побалагурить. Но и шуточки у них… Прокурорские… Боком-боком пробираюсь, а всё равно слышу басок Никитича.
– В понедельник с утречка зайду в последний раз, стол свой расчищу и половину дел из сейфа домой прихвачу. Жить‑то на старости надо!
– Гы-гы-гы… Го-го-го… Га-га-га…
– Нет, мужики, если всерьёз, то, конечно, хватит. Жена вчера заявила: «Если не уйдёшь – разведусь. У меня, – говорит, – до сих пор поджилки трясутся, как вспомню, когда к нашим дверям гранату привязали…»
– Да, Вадим Никитич, громкое было дело. Это Робинзон постарался?
– Именно! Перед тем как допрыгался…
Свят, свят, свят, отведи меня подальше от этих Никитичей… Я к своему рабочему классу хочу. У заводской трубы тепло и надёжно. Где он, тот телевизионщик, что бегал со штативом и камерой? Ага, вон его клетчатый кепарь. Надо же работка: взобрался на пандус гостиницы – кто его только туда впустил? – и снимает вручную панораму ЧМЗ. А Савельич терпеливо ждёт внизу, караулит штатив. Меня заметил, машет, обожди, мол, скоро домой пойдём. Мне чего? Жду. Сижу. Жду и слушаю.
– Так-с, дорогой Пётр Савельевич, панораму я увековечил. А у нас с вами передача хотя будет идти в записи, я тревеллинг – наезд камеры – сделаю, как вроде мы идём и разговариваем в прямом эфире. Поздоровайтесь с телезрителями. И сразу представьтесь. Отлично! Поехали!
– Наш цех был единственным на заводе, где сталь выплавляли в дуговых печах. В цеху стояли пять сорокатонных электропечей, где мы выплавляли нержавеющие, жаропрочные, шарикоподшипниковые и высоколегированные марки сталей. Никакой механизации тогда не было, кроме трёх завалочных машин. Это ж ещё ж 1952 год, и мы, дети войны, пришли из ремеслухи, ну ремесленного училища, втягиваться в производство. Никто дёру не дал. Все сталеварами остались работать. А мой отец после войны начинал там мастером, вырос до начальника цеха и про инвалидность свою никому ни гу-гу. Мне первому запретил рот открывать.
Да. Печи, значит, пахали по-чёрному, про отсос газов мы знать не знали, нам о нём и не рассказывали в училище нашем, но зато впервые папа мой, Савелий Петрович, предложил начать применять кислород для продувки стали. Какие‑то спецы тут же понабежали из конструкторского или, не знаю, технического отдела – все умные, лысые, с чертежами, кальками – с утра до вечера в цеху пропадали… Какие компьютеры, да вы что? О калькуляторах понятия не имели. Все расчёты шихты отец производил на логарифмической линейке, я её как реликвию до сих пор дома храню. «Компьютеры»…
После расплавления заваленной в печь шихты брали пробу. Отец вслед за мастером тщательно проверял, какой получен анализ металла из лаборатории, и сам рассчитывал добавки хрома, молибдена, ванадия, никеля. Представляете? Ведь при этих процедурах надо было точнёхонько попасть в марку и не допустить перерасхода дорогостоящих легирующих. Наш ЭСПЦ‑1 выплавлял сложнейшие марки сталей, это я уже говорил. И я за четыре года освоил технологию трёхсот марок стали. Молодой был парнишка, совсем зелёный, а стал мастером лучшей выплавки печного пролёта! Вот тогда мне и орден, и премию ой-ой-ой какую по тем‑то временам дали. Ну и вскоре с Любушкой свадьбу справили…
Ты чего руки‑то крестом? Всё? Запись закончили? Всё? Слушай, Эдик, тебя ведь правильно Эдик кличут? Ты, милок, в студии своей посмотри внимательно, где я экал-мэкал, подчисть, поправь, пожалуйста, не подведи, а то я тебя вон со своим басенджи встречу в тёмном переулке… Шучу, шучу… Я вижу, ты хороший парень, а то бы я и не стал связываться с вашими телефонистами. Ну да, телевизионщиками.
Басенджи? Да я как на пенсию вышел, а у нас же льготка, так кинологом и заделался. Это тоже от отца мне передалось, его все собаки в городе знали, он на работу, а они следом за ним гурьбой до самой проходной чешут. Каких у меня только красавцев не было! Все высшей породы! И бордер-колли, и аусси, и алабаи, и лабрадоры… А к этому вот, Джерри, привязался больше всех. И я, и Любушка, и сыновья, и внуки. А он дитём совсем к нам прилип. Ты посмотри, какие глаза у него умнющие! А? Ведь всё знает, всё понимает. А ты знаешь, Эдик, как он поёт – ну чистая Има Сумак, что семь октав брала. Ты‑то молод, такую не знал. Жаль, не дала матушка-природа Джерри умения говорить, а то бы он такое порассказал! Да, Джерри? Видишь, да, кивает! Согласен, значит. Сколько живут? Ну лет до шестнадцати точно. Моему Джерри, слава богу, пока только семь. Ага, первоклассник. А по человеческому возрасту – пенсионер. Как и я…
Так. Джерри, дай на прощание лапку Эдику, он хороший парень, хотя и не пьющий. Вот так вот, молодец! Ваша машина, телефонистов? Ну, конечно, пешком таскать такую аппаратуру… Что я спрашиваю… А мы с Джерри пешочком. Нет, нет, спасибо, я говорю, пешочком прогуляемся. Да и «соточку» я с твоего, Эдик, позволения всё‑таки закину по дороге. Где? Да вон в том бистро «Минутка» наливают. Зря ты не хочешь! У меня и шоколадка хорошая есть, Лидия Алексеевна угостила! Джеррику теперь твоя плитка достанется. За верную службу! Да, мой хороший? Видишь, смеётся, головой кивает. Я же говорю, всё они понимают. Вот ты молодой, Эдик, поживёшь с моё – увидишь: через полсотни лет наука всех умных собак говорить научит. Но только умных! Если Джерри вот так вот хвостом машет, значит, верит Петру Савельевичу, соглашается…
