1975 год

---

1975 год (осень). В октябре театр «Ромэн» открыл новый театральный сезон. Меня вызывает С. А. Баркан (главреж театра) и просит о том, чтобы я, свободный от занятости в спектакле, поехал на юбилей, где чествовали музыкальный театр Наталии Сац. Я спросил, почему я один, он ответил, что кто-то занят, кого-то не успевают предупредить и вообще там будет очень много артистов со всех театров и творческих организаций Москвы. «Тебя будет достаточно с твоей “цыганочкой” для поздравления от имени нашего театра, смотри не подкачай». Я взял магнитофон с фонограммой (запись гитары Александра Колпакова для моего танца), костюм и отправился по адресу в центре Москвы. Когда я прибыл на место, то увидел, что концерт ведёт конферансье Борис Брунов, который часто вёл правительственные и все основные творческие мероприятия в Москве. Я, уже переодетый в костюм и с магнитофоном под рукой, чтобы поставить за кулисами на стул и подвести к нему микрофон, подхожу к нему, говорю, что готов выступить от имени театра «Ромэн», и прошу его объявить мой номер. Он меня уже знал, т. к. часто в предпраздничные кампании встречались по 5–7 раз в день на концертах. Брунов попросил меня немного подождать, т. к. следующий выход Евгения Леонова. Я минут 15 топтался за кулисами и слушал, как зрители надсадно выражали ему свои восторги. Завершив, Леонов пожал мне руку и пожелал удачи. Я приготовился к своему выходу, но услышал объявление выступления Людмилы Гурченко. Я слегка притух, но приятно было оказаться рядом с такой звездой. Во время её выступления я подошёл к Лопоухому (так артисты называли Брунова из-за его ушей, которые придавали ему приятное сходство с Чебурашкой) и попросил о моём выходе, на что он ответил, что сейчас выход Миронова и Папанова. Я ему говорю: «Боря, мой танец длится всего полторы минуты, а я уже час торчу здесь за кулисами!» Чебурашка отвечает: «Вася, я пытаюсь чередовать: мужчина – женщина – мужчина – женщина. Или: вокал – танец – вокал – танец – реприза – танец. Тем более что все они завершают свои репризы танцами… что Миронов, что Гурченко, что Караченцов. А у тебя по десять выходов на “бис”, и артисты не любят, когда ты подолгу выписываешь свои кренделя и устраиваешь себе “скандёжь”! После тебя зрители не дают мне говорить на микрофон, скандируют и топают ногами. Давай я выведу тебя после Людмилы Зыкиной?» Но после русских народных песен вышел ансамбль «Берёзка». А после Савелия Крамарова – Марис Лиепа с Максимовой. За три часа моих закулисных страданий передо мной прошли почти все звёзды советской культуры и искусства. В этот момент я был вне себя и решил высказать Чебурашке, что из-за него мне в театре сделают выговор! Брунов начал меня успокаивать, и вдруг… сзади нас кто-то спросил: «А что случилось?» Мы оглянулись, и я увидел Муслима Магомаева и Тамару Синявскую. Боря начал им что-то объяснять. Муслим говорит: «Василий, давай так: пусть Боря объявит нас и ваш театр, ты выйдешь танцевать, когда я спою песню на английском языке, сыграю на фортепьяно вступление к “цыганочке”, станцуешь, потом выйдет Тамарочка, и мы с нею завершим наш блок». Я был в восторге! Он пел, аккомпанируя себе на фортепиано. На пятую или шестую (не помню точно количество) песню он начал играть интродукцию к «цыганочке» – было потрясающе! Откуда?! У него – не цыгана?! Сколько цыганской страсти, сколько неги! От его мелодии «цыганочки» шёл жар! Мои мысли, подобно стрелам, пронзали мой мозг: как мне и каким образом выйти на сцену – выскочить резким броском или дождаться, когда он остановится, или как?! И неожиданно для себя я начал выходить, накладывая на его интродукцию свою поступь. Муслим мгновенно подхватил ритм моих шагов и пошёл, пошёл, пошёл вместе со мной, чётко улавливая смену темпа моего танца! Он лихо подхватил коду! Вместе развили темп финала, дошли до кульминации и резко (sforzando) обрушили, словно в пропасть, «цыганочку»!!! Мы замерли… пауза… и… зал взорвался! Муслим встал, протянул руку, указывая на меня, я поклонился ему, зрителям и той же поступью пошёл со сцены, уступая место звезде мирового искусства – Тамаре Синявской. За кулисами я замер, с восхищением глядя на них! Я испытал счастье! От других артистов я слышал, как волнуется перед выходом на сцену великая актриса Тамара Синявская. Меня подобные волнения никогда в жизни не касались. Здесь, за кулисами, я видел, как Тамара Синявская волнуется перед выходом на сцену. Я наблюдал за нею, пока пел Муслим. Она изломала себе все пальцы на руках. Её грудь вздымалась от глубоких вздохов. Истоптала под собой сцену, переминаясь с ноги на ногу. Её проход из-за кулис к микрофону – как по канату над бездной. Но стоило взять первую ноту… и… восторг от её прекрасного голоса!!!

P. S. На следующий день в театре у меня спросили, как всё прошло, я рассказал! Потом часто на творческих встречах певец Николай Сличенко и я использовали приём Муслима Магомаева в своих выступлениях.
Как жаль, что в то время не было мобильной техники, которая давала бы возможность запечатлеть многие исторические моменты в моей жизни.

«Мы – цыганцы!»

Начало 80-х годов. Театр «Ромэн» часто проводил свои спектакли в помещениях других московских театров. Так и очередное представление «Мы – цыгане» театр осуществлял в помещении Московского государственного театра сатиры на Садовом кольце. В назначенный день мы прибыли днём на сбор труппы для ознакомления со сценой, залом, светом, музыкальным сопровождением, акустикой, расположением микрофонов и т. д. Заведующий труппой (В. Ф. Страшинский) объявил всем, что на листочках, прикреплённых к дверям гримёрок, будут написаны фамилии участвующих в спектакле актёров – кто и в каких комнатах будет располагаться. Ведущие и солисты представления размещались по одному в гримёрных, а участники массовых сцен – группами. Мне, как солисту, выделили небольшую гримёрку, т. к. приходилось за время представления молниеносно переодеваться в различные костюмы танцевальных сцен, а их у меня было девять, и надо было успевать добежать, переодеться и вернуться на сцену. Вечером прихожу на спектакль за 1,5 часа, нахожу на двери листок бумаги с объявлением «В. Клеймёнов», захожу… в небольшой комнате стоят по обе стороны окошка два гримёрных стола и стулья к ним, спиной друг к другу. В гримёрке костюмерами уже были размещены мои костюмы и несколько пар танцевальной обуви. Я выбрал правый столик, сел, включил подсветку и уставился на себя в зеркало. Вдруг дверь открылась, и входит какой-то мужик, бесцеремонно здоровается и располагается за соседним столиком. Смотрит через моё плечо в моё зеркало и молча разглядывает. Я ему говорю: «Извините, это моя гримёрка! Вы видите – разложены костюмы в определённом порядке?!» Он говорит: «Нет, это моя комната, и сидите вы на моём стуле, за моим столом». – «Может быть, но сегодня это моё место, и прошу вас дать мне возможность настроиться на спектакль». Этот пень лукаво прищурился и говорит: «Да ради бога! Только давайте поменяемся местами. У нас сегодня тоже репетиция». После нескольких препирательств я не выдержал, встал и вышел, а сам думаю: «Может, я правда ошибся объявлением?» Смотрю – на бумаге фамилия моя, посмотрел на дверь выше и вижу табличку с надписями: «Нар. арт. СССР А. Д. Папанов» и ниже «Нар. арт. РСФСР А. А. Миронов». У меня мозги как-то сдвинулись набекрень, начал как-то ходить кругами у двери, почему-то вспомнилась басня Крылова «Слон и моська». Чувствую – мне поплохело! Вернулся в грим-уборную, попробовал извиниться – не извиняет! Говорит: «Я в войну на передовой танцевал “цыганочку”! А ты умеешь её танцевать?» Говорю: «Да!» – «Покажи пару примеров». Я засандалил примеров семь. Он встал и говорит голосом волка из «Ну, погоди»: «А вот теперь прощаю! Заяц!»

«О чём пела скрипка»
НОВЕЛЛА

Лето 1970 года. Театр «Ромэн» на гастролях в городе Сочи. Сюда приезжать каждый год для артистов – награда. Можно было взять с собой детей, совмещать отдых на море с работой на трёх центральных театральных площадках: концертных залах «Зимний», «Фестивальный», «Колизей» (прозванная так мной открытая театрально-концертная площадка с великолепными колоннами в парке Фрунзе).
Все три театра находились на первой приморской линии улицы Театральной, параллельно центральному городскому пляжу, где тесно размещались тысячи отдыхающих.
Селили артистов, которые плотно заняты в репертуаре, в гостинице «Приморская», так как она ближе всех была расположена к «Зимнему» (филармонии) и театрально-концертному залу «Фестивальный».
После спуска из гостиницы к пляжу по живописной каменной лестнице налево, вдоль берега, шла стена, у которой собирались группами картёжники и резались в азартные игры «на интерес».
После обеда, между репетицией и спектаклем, артисты спускались по этой лестнице от «Приморской» вниз на берег и разбредались в разные стороны на отдых до вечернего спектакля.
По всей городской набережной через каждые 50 метров в море отходили волнорезы.
Справа между волнорезами два участка берега с каменно-галечным покрытием, плавно нисходящие к воде.
Слева от спуска, между волнорезами, – вертикальный бетонированный обрыв, который спускается на дно моря, глубина которого в этом месте была около двух метров.
В тот день была жаркая, знойная погода, и после обеда мы с подругой решили сходить к морю. Когда мы пришли, я увидел, что ровная площадка слева полностью заполнена отдыхающими на шезлонгах. Купание было строго запрещено из-за шторма в четыре балла, и люди просто загорали и любовались бушующим морем. Волны с силой разбивались о стену глубокого парапета слева от волнореза, в брызгах забавлялась детвора.
Взяли один шезлонг и разместились с правой стороны волнореза, где накат волны не доходил 8–9 метров до стены. Здесь было меньше народа, т. к. лежать или сидеть на камнях очень неудобно, тем более без возможности купаться.
Подруга улеглась на шезлонг, а я, усевшись на полотенце рядом, стал наблюдать и любоваться морской стихией.
Шум бушующего моря, рокот камней, гонимых приливом и отливом, гребни волн, строем стремящихся издалека, – всё восхищало людей.
Я видел, как некоторые смельчаки, пробежав по волнорезу подальше от берега, в интервал между накатами, пока волны давали эту возможность, прыгали на правую сторону от волнореза в пучину, отплывали чуть дальше и качались на волнах, получая удовольствие от спора со стихией.
С завистью подумал, почему бы мне, парню, переплывавшему на спор Дон по четыре раза на «косынке» ростовского Зелёного острова, не рискнуть испытать себя здесь?
Я встал и, пожелав подруге не утонуть в пекле знойного солнца, подошёл к волнорезу. Волны каждые две секунды накатывали наискось справа налево в метр-полтора выше волнореза, полностью накрывая его.
Выждав и рассчитав момент паузы, рванул к мысу, но скользкий мох задержал, волна подхватила и сбросила меня в левую сторону от волнореза. Я подумал, что ничего страшного! Можно немного отплыть, покачаться на волнах или, обогнув мыс вплавь, оказаться на правой стороне, где качаются на волнах другие смельчаки.
Я начал грести к мысу, но почувствовал, что мне мешает водный поток. Потянуло на дно, стал грести активнее, но сдвинуться с места не удалось. Когда меня стало разворачивать, подумал, что попал в водоворот, и, как на Дону, попытался лечь горизонтально, чтобы прямым положением тела разрушить образовавшуюся опасную воронку. От тщетных попыток меня охватил испуг. Вокруг клокотали пенящиеся волны. Руки сковывались, их сила таяла. Попытался подхватить какую-нибудь попутную волну, чтобы воспользоваться ею и отплыть от этого коварного места, но, обездвиженный и беспомощный, оказался в плену стихии. Солёная вода комьями била мне в лицо, я начал захлёбываться.
Паника. Дна не чувствовал. Временами бросал беспомощный взгляд поверх двухметровой стены парапета, где беззаботно нежились на солнце люди. Звать на помощь – стыдно, и я попытался подплыть ближе к стене, где только в одном её месте был узкий, в полметра, проём со ступеньками. Собрав силы, бросился к нему. Надо было одолеть всего 5–6 метров. И вдруг заметил, что над стеной появились два парня, которые отчаянно махали руками и кричали, но из-за грохота волн невозможно было что-то расслышать. Они махали всё отчаяннее и отчаяннее. Наконец я понял, что они пытались дать понять, что набегающая волна могла убить меня ударом об стену. Понял и то, что отрезан от возможности самостоятельно выбраться обратно на волнорез. Успокаивало одно – меня заметили и не дадут сгинуть в пучине. Постепенно паника отступила, и я начал приходить в себя. Но ситуация была безвыходная: к стене приближаться смертельно опасно, обратно на волнорез – волны не дадут ни подплыть, ни забраться на него. До мыса, где есть две трубы поручня, было 10–11 метров, которые необходимо преодолеть путём неимоверных усилий, а сил уже не было. Мною овладело отчаяние. В этот момент вспомнилось детство и речка, в которой играли в салки. Когда резко опускались на дно и, оттолкнувшись от него ногами, стремительно уходили от преследователя по диагонали, оказавшись на почтительном расстоянии. Это воспоминание взбодрило меня и придало силы – появилась надежда. Я набрал воздуха и камнем погрузился вниз. Почувствовав дно, помня, где находится мыс, резко оттолкнулся по диагонали по направлению к нему. Меня, подхваченного течением, вынесло на поверхность, словно торпеду. Я успел заметить, что расстояние до мыса сократилось примерно до четырёх метров. Заметил этих парней, которые, страхуя друг друга, держались за руки и двигались к мысу, борясь с накатом волн. Настораживало то, что в этом месте глубина могла оказаться недосягаемой. Примерно рассчитав расстояние до мыса, я снова нырнул на дно и, с силой оттолкнувшись ногами, выскочил, словно пробка, у самого мыса. Заметив спасительный поручень, ухватился за него мёртвой хваткой.
«Так, самое страшное позади!» – подумал я и начал восстанавливать дыхание. Волны поднимали меня выше волнореза и опускали почти до самого дна. В этот момент был страх удариться ногами о бетонные плиты, уложенные на дне.
Через несколько секунд я начал чувствовать, что меня словно мешком что-то бьёт, срывает попытки набрать воздух.
Посмотрел наверх и увидел парней, которые то приседали, то выпрямлялись в такт набегающих волн. Они тщетно пытались дотянуться до поручней – набегающая волна грозила сбросить их обоих в море. И тут я обратил внимание, что за эти поручни обеими руками цепко держится какая-то женщина. Как и меня, волны болтали её, и я понял, что мы бьёмся друг о друга.
На ней был тёмно-синий купальник; растрёпанные волосы беспорядочно захлёстывались бурлящей водой, опутывали голову, невозможно было увидеть лица, чтобы определить её состояние. На миг вода смыла пряди с лица – я узнал актрису нашего театра Натюрлих.
Я крикнул: «Натюрлих! Это ты?! Подай руку ребятам!» Но она была невменяема. Держалась за поручни, бледная, с закрытыми глазами. Одной рукой я стал толкать её, чтобы привести в чувство, но старания мои были напрасны. Я и парни уже понимали, что ещё немного времени – и её оторвёт, ударит о камни и унесёт.
Поняв безысходность этих попыток, я крикнул пацанам, чтобы они поймали её за ноги, а сам попробую снизу вытолкнуть из воды.
Они скомандовали: «Давай!» Я поднырнул и, крепко ухватившись за поручни ниже, подхватив волну, резко оттолкнулся ногами о подводную ступеньку и спиной вытолкнул её из воды.
Тело выбросило высоко над водной поверхностью, и парни поймали её за ноги. Балансируя на краю волнореза, чтобы не быть смытыми уже втроём, они тянули её, пытаясь оторвать от поручней, которые она не отпускала. Ребята взмолились, чтобы я помог отцепить её руки. Я пытался освободить ладони, крепко сжавшие поручни, но то ли я сильно ослаб, то ли её руки были закованы силой агонии, только отцепить я их не мог.
Тогда я, держась одной рукой за трубу, другой с силой стал бить кулаком по запястью, и она отпустила поручень. Пришлось таким же образом освобождать вторую руку от поручня. Парни подняли Натюрлих вверх ногами и потащили к берегу, пытаясь удержаться на ногах от набегавших волн. Я же, проводив их взглядом, очередной раз оттолкнулся ногами от трубы ржавого сходня, отплыл в правую сторону волнореза, где волны завершали свой путь на пологом берегу пляжа.
Мысленно был благодарен своим ногам, которые не подкачали и в самый ответственный момент спасли меня.
Немного отдохнул. Качаясь на волнах, я цеплялся за гребни и медленно приближался к суше. Но ближе к берегу, когда уже ноги почувствовали дно, меня закрутило. Волны с камнями стали избивать с головы до ног, кидая в разные стороны, булыжники били по ногам, рукам, рёбрам, голове. Прикрыв ладонями голову, я попытался подняться на ноги, но все усилия были напрасны. Встал кое-как на колени и на четвереньках пополз к своему месту. Весь измученный, в синяках, усталый рухнул на своё полотенце.
Напоследок взглянул на площадку, куда оттащили Натюрлих. Увидел, как толпа суетилась, «водила по кругу хоровод» вокруг её тела, а в центре два парня по очереди то садились, то вставали.
Только я забылся, как услышал голос проснувшейся подруги, беззаботно сидящей на шезлонге.
– Ну как? Накупался?!
– Да-а-а!
– А я вот, по-моему, сгорела!
«Ну вот, – подумал я, – одна утонула в лучах знойного солнца, другая – в буйной морской пучине. А я утонул в азарте своих амбиций».
Соседка, извинившись, побрела готовиться к вечернему спектаклю. Я немного полежал и тоже побрёл в гостиницу. Сегодня в Зимнем театре мы давали спектакль «О чём пела скрипка».
Вечером в театре, уже переодевшись в костюм и наложив грим, увидел в холле Натюрлих, которая тоже приготовилась к выходу. Я подошёл, попытался извиниться и посмотреть, остались ли следы от моих ударов на её запястьях. Она как-то странно и косо посмотрела на меня, и я, прочитав немой вопрос: «Неужели этот знает или видел, как меня откачивали?!» – отошёл, отказавшись от дальнейшего разговора.

P. S. Прошло много лет. Однажды, играя в покер в компании концертных администраторов, я рассказал нашей общей знакомой об этом случае. Спустя пару месяцев, снова встретившись за картами, администратор рассказала мне, что, когда она напомнила Натюрлих – «утопленнице» – о том случае её спасения, Натюрлих ответила:
«Да что он врёт?! Меня спасли двое очень красивых, молодых, высоких парней!
Пусть не брешет!»
А я до сих пор не могу понять, почему именно мне привалило такое «счастье»…