Два одиночества
Анастасия МАРТЮШЕВА
Жила на свете одинокая бабушка. Внуков у неё не было, но все в деревне называли её не иначе как «баба Таня». Татьяна Ивановна давно привыкла и не обижалась.
Всю свою жизнь баба Таня, то есть Татьяна Ивановна, проработала учительницей математики в местной школе. Ребята очень любили её, а их родители – уважали. Её муж, Пётр Сергеевич, был водителем автобуса и прекрасно разбирался в разного рода механизмах.
Жили они скромно, но дружно, без ссор и скандалов. Солнечным июньским днём в их маленький, уютный домик пришла большая радость – родился сын Николай. Коля рос здоровым и умным мальчиком, родители не могли на него нарадоваться.
В семнадцать лет Николай окончил сельскую школу с золотой медалью, поступил в институт и спустя пару лет стал востребованным специалистом. Устроившись программистом в крупную фирму, Коля переехал жить в город. Почти каждые выходные Николай навещал родителей, помогал по хозяйству и звал перебраться в город. А Татьяна Ивановна и Пётр Сергеевич всё отнекивались: привыкли они жить в тихой деревушке, вдали от суеты и городского шума. Да и немного им надо было, не привыкли они к излишествам. Не было для них большей радости, чем встреча с единственным сыном.
Каждую пятницу, вернувшись с работы, Татьяна Ивановна проводила генеральную уборку: начищала до блеска полы, мыла зеркала да протирала окна – словом, хлопотала до самой ночи. А в субботу поднималась с первыми петухами и ставила тесто. К приезду Николая на столе возвышалась горка румяных пирожков, а в кастрюле поджидали горячие щи.
Текли дни за днями, и всё в семье Татьяны Ивановны было ладно. Казалось, так будет всегда. Но морозным декабрьским вечером всё изменилось. Возвращаясь с работы на недавно купленной машине, Николай попал в аварию.
Новость о гибели горячо любимого сына неподъёмным грузом легла на плечи пожилых родителей. Татьяна Ивановна не находила себе места, плакала, стенала, молилась, потом снова безутешно плакала. Пётр Сергеевич держал переживания в себе. Худел и бледнел с каждым днём, даже как будто ростом меньше сделался, согнувшись под непосильной тяжестью, а потом и вовсе слёг и, промучившись до весны, ушёл вслед за сыном. Не выдержало отцовское сердце…
Осталась Татьяна Ивановна совсем одна. Опустел, стал чужим и холодным когда-то родной и уютный дом. Да и сама она стала другая: молчаливая, немногословная, прежде счастливые глаза наполнились слезами и горем. Старея не по годам, Татьяна Ивановна спасалась лишь работой. Общение с ребятами, постоянная подготовка к урокам, поездки с учениками на городские олимпиады, предэкзаменационная суета – это придавало Татьяне Ивановне сил.
Но годы брали своё, и, выучив не одно поколение ребятишек, Татьяна Ивановна вышла на заслуженную пенсию. Вот тогда-то и получила она своё прозвище. Все, будто сговорившись, стали называть её бабой Таней. Да и выглядела она теперь как настоящая бабушка, вот только её внукам, как оказалось, не суждено было родиться.
Потянулись одинокие, длинные дни. Баба Таня тихо доживала свой век, спасаясь лишь верой в то, что после смерти встретит дорогих сердцу Петю и Коленьку.
– За что ж ты так со мной, Господи… – вздыхала порой баба Таня, глядя на иконку и вытирая ладонью набежавшую слезу. Не думала она, не гадала, что будет доживать век в мучительном одиночестве с незаживающей раной на сердце. – Уж прибрал бы и меня заодно. К чему я здесь? Толку-то от меня, старой. Что мне теперь, только небо коптить?..
Ночью бабе Тане не спалось. Она лежала под тяжёлым пуховым одеялом. За окном завывала вьюга, беспощадный ветер так раскачивал деревья, как будто хотел вырвать их с корнем. Ветки скребли по оконному стеклу. И вдруг баба Таня поняла, что в окошко скребётся кто-то ещё, кроме острых веток. Прислушавшись, она различила в общем шуме писклявое мяуканье: какой-то котёнок искал приют.
Старушка накинула на плечи тёплую шаль и вышла за дверь, занесла котёнка в дом. Он оказался очень маленьким и болезненно худым, весь дрожал от макушки до кончика хвоста и робко озирался.
Баба Таня налила полное блюдце молока и поставила его на пол. Продолжая дрожать не то от страха, не то от холода, котёнок приковылял к блюдечку и стал лакать молоко: сначала медленно, почти равнодушно, а потом – быстро и жадно.
Поначалу старушка решила, что пушистый гость – это чей-то потерявшийся питомец. Она ни на секунду не сомневалась, что котёнок обязательно чей-нибудь. Утром баба Таня расспросила соседок и даже написала от руки несколько объявлений, расклеила их по деревне в самых людных местах. Но за котёнком никто не пришёл.
И котёнок остался у бабы Тани. Стали они жить вместе. Мурзик – так окрестила его баба Таня – очень скоро из невзрачного забитого оборвыша превратился в милого и пушистого сорванца, ни секунды не сидевшего на месте. Теперь скучать бабе Тане было некогда. Забот у неё прибавилось: то в магазин за кормом для Мурзика сходить, то к соседке за молоком – для него, конечно, для кого больше-то?
А стоило бабе Тане лишь отвернуться, как Мурзик уже карабкался по новым занавескам или распутывал разноцветные клубки, хранившиеся в большой коробке под кроватью. Такая кутерьма продолжалась весь день. Да и вечер в компании пушистого друга проходил быстрее и не казался таким унылым.
Устанет, бывало, пригорюнится баба Таня. На душе тоскливо, хоть плачь. А Мурзик тут как тут: заберётся на колени, гладится, мурчит, как бы говоря: «Что ты хозяйка? Я ведь с тобой». Вздохнёт баба Таня да скажет:
– Прав ты, котик, нельзя мне помирать… На кого ж я тебя оставлю?
Так и жили они вдвоём: баба Таня да кот. А годы летели, летели дни и вечера, шуршали листопады, уходили в прошлое метели и жаркие летние дни. Здоровья у бабы Тани не добавлялось, годы и горе нещадно брали своё. Состарился и Мурзик, совсем дряхлым стал – без малого пятнадцать лет они с бабой Таней под одной крышей прожили.
За окном лютовала непогода. Крупные, холодные капли стучали в окно, а в доме было тепло и сухо. Баба Таня и Мурзик сидели в большом удобном кресле: старушка вязала шарф, кот лежал у неё на коленях. Временами, отвлекаясь от вязания, баба Таня гладила Мурзика, ласково приговаривая:
– Нельзя теперь умирать… Кто ж тебя, Мурзичка, кормить будет, кто тебе молочка нальёт?
А Мурзик довольно мурчал, зажмуривая зелёные глаза, и думал про себя: «Нельзя мне умирать, нельзя… На кого ж я тебя, баба Таня, оставлю?»
