Кристина Денисенко
Очнись
Первый луч убог. Просит в долг тепла,
света и прилечь
на твоём ковре, где всю ночь спала
боль твоих очей.
Ты смахнёшь слезу, будто с книги пыль,
как со стула тень.
Отворишь окно, где тоску сплели
полчища извне
редких пауков с крыльями, как шёлк,
с торбами для спиц…
Глянешь на герань – домовой сберёг –
куст её цветист.
Осень длилась год, и была ль зима?
Ты мела листву…
В ворохе вся жизнь. В грешных закромах
всё как наяву:
босоногий мир, бабочки, совок,
солнце льётся в сад…
А зима была, но тебя врасплох
застаёт весна.
Молчаливый лик бульденежа бел,
как холодный снег.
И убогий луч в дом войти посмел
и в прозренье вверг.
Будто проспала в башне сорок вьюг,
тысячи тревог…
Восковой свечой старый клён потух,
не вчера – давно.
А с небес лучи птицами на хлеб
рвутся сквозь туман.
Протяни ладонь, горем отболев,
новым светлым дням.
На твоих коврах зайчики и пыль,
и тебе легко,
потому что тот, кто тебя любил,
смотрит с облаков.
Сорок снов подряд
О тебе молчит гладь зеркальных вод,
затмевая пульс.
Пишет гладкий слог, как из хлопка ткёт
стихотворный блюз,
тихая вода – тихая печаль –
в брызгах на весле.
К берегу едва сонному причаль,
он начнёт белеть
лунным молоком на халве песка,
на холстах ночи…
Лодочка моя просится туда,
где в стихах кричит
бульденежа цвет млечным василькам
и зовёт гулять
по воде морской не всерьёз и впрямь,
и я будто вспять
проживаю жизнь – ломтик детских грёз,
сказочный фрагмент.
Папа в нём красив, молод и принёс
шоколадку мне.
Солнца вечный май, как маяк в груди,
полыхает так,
что светло грести по воде, среди
васильковых саг,
бульденежа од, зазеркальных строк,
потонувших рифм…
Лодочку мою манит и зовёт
голосом твоим
остров колдовской с избами вдали,
с мельницей до звёзд…
В лунном молоке белые стихи,
будто гнёзда, вьёт
окрылённый миг, как несчастный птах,
менестрель утрат.
Я к тебе плыву с сердцем нараспах
сорок снов подряд.
Непрошеный снег
Отражение тянется к солнечным бликам,
К запорошенной снегом картине двора.
Даже снег возвратился и заново выпал,
Будто я по зиме тосковала вчера.
Будто свечи палила из жёлтой вощины,
Чтобы снег возвратился живым с СВО,
Или кот грустных глаз не сводил благочинно
С хлопьев снега, штурмующих наше окно.
Снег вернулся. Ворвался метелями в город.
Будто с минных полей отпустили на час,
На рассвет, на апрельское утро, в котором,
Будто слёзы на стёклах, снежинки скользят.
Отражение смотрится призраком в душу
И молчит громче взрыва кассетных ракет.
Почему ты, как снег, с СВО не вернулся?
Почему сообщений две вечности нет?
Не сойти бы с ума, не писать бы стихами
Про непрошеный снег и незваную боль…
Возвращайся живым. Я тебя умоляю,
Будто снегом, тобой любоваться позволь.
Рыжий кот с осколком в лапе
Слился крест прицела с крестиком Алёшки,
А потом со сломанным берёзовым
распятьем…
Между домом и забором непригожим
Зелень пробивается нежданно и некстати.
Часов Яр весну вобрал в пустынность улиц.
Часовые клёны, как дитя, качают солнце.
Даже птицы по наитию вернулись –
Вы же всё никак стрелять друг в друга
не уймётесь.
Ветер входит и выходит из этажек,
Будто ищет занавески, чтобы поиграться…
Слился крест прицела с чернотой мандражной,
В окнах умирает эхо голоса из рации.
Продолжается борьба за каждый метр.
Рыжий кот с осколком в лапе специально
выжил,
Чтобы рано или поздно снова встретить
Городских мальчишек вместо снайпера
на крыше.
И пока Алёшкин дрон над Часов Яром,
Будто птица над пространством, яростью
сожжённым,
Утопает в небе, от войны усталом,
Рыжий кот сидит у взятой под прицел иконы.
И читает «Отче наш», и просит чуда,
Как сказал Алёшка, мама дождалась
чтоб целым…
Рыжий кот, как добрый ангел, с ним повсюду –
В сторону отводит окаянный крест прицела.
Кот пишущей ямбом грусть
Там за дверью, залитой теплом, свет.
Солнце жмётся щеками в квадрат окна.
Пыльный стол в ожерельях стихов сед.
Ты с бумагой, как с Богом, опять честна.
Не мешать, не скользить чернотой лап,
По плывущим лучам янтарём сверкнуть
Призывает то чувство, когда стал
Покровителем пишущей ямбом грусть.
Добровольно прикован зарёй в пол.
Шерсть взъерошила где-то под грудью блажь.
До того романтизм твой с ума свёл,
Что боюсь в твою сторону и дышать.
Подбираешь ли рифму в узор чувств
И к стене обращаешь прямую речь,
Поэтический плач торжеству чужд,
Но твой плач я готов у двери стеречь.
Допиши до конца череду драм –
И в колени уткнусь фанатичным лбом,
Буду пальцам на чёрной копне рад
И приму на себя твоих строчек боль.
Молчать и слушать
Вся соль осенней меланхолии в дожде.
Он прижимает к чёрным клавишам рояля
Покатых крыш домов, застывших в темноте,
Худые пальцы пианиста, чтоб звучала
Ночным диезом грусть потерянных стихов
На палых листьях клёнов мокрого бульвара,
И льётся танго без болезненных помарок
На твой тоскливо хнычущий отказ и зов.
И ты как будто не успел мне стать чужим.
Мелодия в глазах бессильной жаждой тонет.
И, обожжённые дыханием твоим,
Читают сагу сердца сквозь пальто ладони.
И каждый слог пропитан патокой хмельной,
И сладко пахнут губы не дождём, а мёдом…
В хрустальных струях дружбу с чудесами водит
Трепещущий момент стоять к щеке щекой.
И может, буйно бредить каждый о своём,
А может быть, сплетать все нити воедино.
Вся соль осенней меланхолии – вдвоём
Молчать и слушать, как играет пианино
Больших и маленьких домов, приютов сна,
Молчать и слушать музыку раздетых улиц…
И трепетать, когда едва соприкоснулись
Не рукавами, нет, а мыслями о нас.
Мазками тонкой кисти
Его деревья говорят все как один
О русском небе, русском поле, духе русском
Так убедительно и честно, что с картин
Исходит больше, чем феерия искусства.
Неважно, маслом прорисован ли закат,
Дубов густые тени филигранью синей
Ложатся в снег, на стены храма и дрожат,
Тоскуя по опавшим листьям и России.
Художник, одарённый Богом, пишет грусть
По снежным зимам, жилистым дубам у речки,
Обласкан Сербией, но помнит наизусть,
Как летом соловей в родном краю щебечет.
И что ни храм с его холста, бросает в дрожь,
И что ни юбка, то до пят зимой и летом.
От истинной глубинки глаз не отведёшь.
Она во всей красе художником воспета.
Им славен труд людской, их руки и сердца,
Их вера в Бога, простота дубов тенистых.
Так отражал Россию в зеркале холста
Колесников Степан мазками тонкой кисти.
И что ни полотно – к родным краям любовь.
Им Николай Второй высоко восхищался,
Не потому, что тени как живые у дубов,
А потому что Родина духовна и прекрасна.
