Кристина ДЕНИСЕНКО

---

Меланхоличная

Шумит родная улица густой листвой
нестриженой черёмухи и белых яблонь.
Спины не разгибая, призрачный забор
поклоны будто в реверансе отбивает
тому, кто помнит краску на его щеках,
чья память соткана из самых светлых нитей…
И сердце плачет от наитий до наитий
рабыни Божьей в целомудренных летах.

Вот шаг остановился у живых картин –
полотен сельской жизни на холстах убогих:
щекочет пятки низким облакам люпин,
и вишни окунают в буйство красок ноги.
Пустые окна как глаза слепых старух.
В них страшно посмотреть,
ещё страшней смириться,
что их хозяева домой, как с юга птица,
не возвратились после выпавших разлук.
Ни магазина, ни часовни. Тишь и глушь.
Разорванную цепь уныло пёс волочит.
И с каждым взглядом я всё больше дорожу
уже не тем, но всё же светлым домом отчим.
С него и начиналась Родина моя.
Пшеничные поля, акаций белых стражи…
Советская открытка снова в руки ляжет,
и встанет пред глазами прежняя семья.

И до мурашек по спине тоска пронзит
лучами проклятой луны оконный ставень,
и сад черёмухой расплачется навзрыд,
как будто ждёт, что я его от мук избавлю.
А я уеду завтра в город, где трамвай
не видел Родины моей меланхоличной,
с деревьев, без заботы дольше, чем обычно,
лишь пару веток над калиткой обломав.

Яблонька

– Ба, скажи, о чём ты грустишь порой
даже летним днём?
Белых облаков табор удалой
нем, как ты. О чём
говорить нет сил, и молчишь навзрыд
с яблоней в саду?
Отчего рука тонкая дрожит?
Плачешь почему?

Между вами связь? Яблоня, июль,
солнечная гладь…
Я под старый ствол ей попить налью,
буду потакать,
слушать, как листвой ясный день шуршит
в нежности лучей…
Грустная моя, я её, как ты,
научусь беречь.

Яблоню. Весь сад. Вымерзший орех
во второй листве.
Иву у реки. Сосны вдалеке.
Славного славней
тихое село Родины в красе
буйных красок дня…
Ба, скажи-ка мне, где соседи все,
правду не тая.
Их крыжовник цел. Я пойду сорву.
И бегом назад…

– Не ходи туда, не топчи траву.
Сколько повторять?
Там снарядов рой затянул пырей
сетью накидной.
Родина в беде… Яблоньку полей,
битую войной.

Непрошеный снег

Отражение тянется к солнечным бликам,
К запорошенной снегом картине двора.
Даже снег возвратился и заново выпал,
Будто я по зиме тосковала вчера.

Будто свечи палила из жёлтой вощины,
Чтобы снег возвратился живым с СВО,
Или кот грустных глаз не сводил благочинно
С хлопьев снега, штурмующих наше окно.

Снег вернулся. Ворвался метелями в город.
Будто с минных полей отпустили на час,
На рассвет, на апрельское утро, в котором,
Будто слёзы на стёклах, снежинки скользят.

Отражение смотрится призраком в душу
И молчит громче взрыва кассетных ракет.
Почему ты, как снег, с СВО не вернулся?
Почему сообщений две вечности нет?

Не сойти бы с ума, не писать бы стихами
Про непрошеный снег и незваную боль…
Возвращайся живым. Я тебя умоляю,
Будто снегом, тобой любоваться позволь.

Багряный горизонт

Возьми меня, воскресшую, за ворот
и в тёмное бездумье утащи.
Мэри Рид

Бетонные дома лежат холмами
разбитых судеб братьев и сестёр.
Стихает вьюга плачем Ярославны,
и вдовий лик мерещится в немой,
пустынной и крамольной панораме,
меняющей рубеж, передовой…
Идёт война, и с неба свет багряный
течёт на снег, как убиенных кровь.

Здесь был мой дом, беседка, пчёлы, груши.
Всё стёрто пламенем с холста земли.
Никто не воспретил огню разрушить
и церковь, где несчастных исцелить
могло бы время, битое на части…
В минуте шестьдесят секунд беды.
За пазухой я горе камнем прячу.
Я не могу былое отпустить.

Любовь моя покоится в подвале,
отпетая ветрами, без креста.
Я душу верить в чудо заставляла
и тысячу свечей в мольбах сожгла.
Мой прежний дом – блиндаж, траншея, бункер.
Мой прежний город – холод катакомб.
Мой регион делили, и он рухнул.
Мой прежний мир подавлен целиком.

Мне память довоенных вёсен гложет
сознание аккордами тоски
о том родном, что мне всего дороже,
о том, что отнято не по-людски.
Багряный горизонт, рукой суровой
над пустошью удерживая щит,
возьми меня, воскресшую, за ворот
и в тёмное бездумье утащи.

Ты варишь борщ

Осенних листьев в мокрых стёклах
Горит садовая вуаль.
Ты режешь кубиками свёклу –
Тебя на кубики печаль.

В немом упрямстве тесной кухни
Кипит былой привычкой борщ,
А взгляд, в пустое место рухнув,
Как небо чёрное точь-в-точь.

Пустые дни, пустые ночи
Опали золотом с берёз.
Ты варишь борщ, а есть не хочешь,
И целый мир ни то ни сё.

Сера и скатерть, и салфетки,
И сжатый воздух в доме сер.
И я здесь появляюсь редко…
У взрослых много всяких дел.

А борщ твой правда самый вкусный…
И я приеду как-нибудь –
В свекольной памяти погрузнуть
И душу в детство окунуть.

Надень пальто

Господня милость, Ханна, что с тобой не так?
Зима зиме и рознь, зима зиме и схожесть.
На письменном столе растёт гора бумаг.
Ты без стихов уже и дня прожить не можешь.

Волшба плетёных слов из винной тишины
Пылает коконом в закрытой свету спальне.
А между прочим, светом звёзд оживлены
Снежинок стаи за твоим окном хрустальным.

Морозность щиплет бульденежу кисти рук.
Он ловит тонкий иней, думая согреться.
Надень пальто и выходи – я посмотрю,
Как ты откроешь блюзу бульденежа сердце.

В сей добрый вечер он бульварный пианист.
Им песня о рождении Христа воспета.
Надень пальто и по ступеням вниз спустись
Коснуться краешком души большого света.
В сей добрый вечер звёзды, как твои стихи,
Вписались в черноту сиянием и блеском.
Надень пальто, Господня милость, и глухих
Прости за то, что любоваться небом не с кем.

Ахпат

Монастырь Ахпат смотрит, как вдали
вьются нити волн.
Над каньоном свет, как вода, разлит
и, как мак, червлён.

Здесь монахи сон клали на алтарь,
и что ни рассвет,
то они не спят, пишут досветла
обо всём, что есть,
в манускрипты дат, судеб и времён,
в письмена для нас.
Прикоснись к стене. Храм заговорён.
Древнего псалма
звук впитала мощь монолитных плит,
каменных колонн.
Мудрый Ованес с Богом говорит
то ли о былом,
то ли про сейчас шепчет арок свод
ветреной весне…
Матенадаран будто книги ждёт.
Чаянье везде.

Шаг за шагом вглубь. На хачкаре тень
прикрывает крест.
Образно-то как. Удивлюсь вдвойне,
как красиво здесь.
Византийский стиль фресок и скульптур
овладел душой.
В галерейный зал воробей влетит
смелый и смешной.
Расплеснёт вдоль стен, где рассвет расцвёл,
шараканский хит,
и армянский дух монастырских гор
нас благословит
на удачный день, на любовь к земле,
к низким берегам.
Ты и я здесь гость, и досадно мне,
что не навсегда…

Я тебя не перестану…

Солнечным сплетением тумана и дождя
откликается берёзовая роща зову
то ли сердца, то ли памяти, и бередят
бисерные капли партитуры оркестровой
детский сплин, что за семью печатями минут,
васильковых комм и скованных морозом
терций…
Я, конечно, знаю, что тебя нельзя вернуть,
только непогода будто требует всмотреться
в музыку зеркальных луж, в изнанку тишины,
в небо, полное не голосов, так всплесков эха.
Город кажется безлюдным. Тучи сгущены.
И как будто ангелы в глаза мне смотрят сверху.
В мокрых платьях. С белыми цветами на груди.
И поют над парасолями то блюз, то кантри…
Мне что подорожник к сердцу, что к душе
дожди.
Я тебя не перестану помнить завтра.

Мне осталось всё то, что не сбылось

Соната отзвучала серостью дождей,
Сплетая воедино нежность и прохладу.
Я в зале кухонном у сцены лунной сяду
Внимать, как птицы крылоплещут тишине,

Перебирать из недосказанных клише,
Из кружевных и паутиновых – оковы,
Касаться грустным сердцем глубины
свинцовой
Ночного неба, чья волна настороже,

Песчаных дюн в лежащих на боку часах,
Немых стихов и светоносных откровений…
И, как в иголку нитку, ночь седая вденет
Во брешь молчания аккорды сквозняка.

Мираж накинет васильковую вуаль
На всё, что за пределом кухонного зала.
Окно, подмостки, тишина, и мне осталось
Всё то, что не сбылось, не превратить в печаль.

Не любоваться красотой я не умею

Жара безлюдных улиц кажется невинной,
Внезапной шалостью оранжевых лучей,
Танцующих под куполом безбрежно-синим
Шальное танго на канатах циркачей.
То без страховки вниз срываются на город,
Сбивая со святых ромашек аромат,
То замирают в шёлковых объятьях клёнов,
То достучаться до блаженства норовят.
Лучи! Танцоры вымощенной сеном сцены!
Горчит полынь и клевер мёдом на губах.
Не любоваться красотой я не умею,
А лето самое красивое – в родных краях,
Где каждый камень мне знаком до сладкой
боли,
Где с каждым годом всё тенистей тополя,
Где золото полей пшеничный ветер холит,
И возвращаюсь в детство маленькая я.
Как на маяк. На свет. На эхо летней саги…
И прыгают кузнечики над чередой,
И на оранжевых качелях день качает ангел,
А я… как околдована окрестностью родной.

Много света в маленьком футляре

Не буду говорить о лужах с летними дождями!
О розовых туманах с бренной холодностью гор…
Мой мир, как маленький футляр, янтарным
светом занят,
Когда твои объятия в желании немом,
И пламенный июль, и дрожь осеннего шафрана,
И тонкая вуаль зари на иглах белых яхт,
Когда волна, как блюз, то стихнет, то опять
нагрянет,
И сонные причалы ноты волшебства хранят.
Когда старинные качели караулят утро,
И южному этюду не помеха мелкий дождь,
И льётся свет, и маленький футляр открыт как
будто,
Лишь потому что ты по мокрому песку идёшь.
Безмолвно. Беспечально. Тенью опустились
чайки,
Лавандовую дымку с крыльев обронив на пирс.
Я в крымских кипарисах и в тебе души не чаю,
И, если хочешь, завтра в Кафе… тоже мне
приснись.