МУРАВЕЙ
Сергей БЕРЕЖНОЙ
Родился в селе Алешки Терновского района Воронежской области. Окончил юридический факультет Воронежского государственного университета и Академию МВД СССР. Федеральный судья 1-го квалификационного класса в отставке. Участник войн на постсоветском пространстве, в Сирии, Донбассе, Украине. Имеет ранения и контузии, награждён медалью ордена «За заслуги перед Отечеством» 2-й ст., «За отвагу» и др. Лауреат нескольких литературных премий, автор двух десятков книг. Член Союза писателей России. Живёт в Белгороде.
Сегодня я «муравей». Неожиданно для себя. Не моя очередь тащить медикаменты и воду в Волчанск на агрегатный завод. И вообще моей очереди нет и быть не может, хотя никакой очереди в помине нет и не было. «Муравьи» – это целый взвод материально-технического обеспечения бригады, сутки напролёт таскают на себе пластиковые ёмкости с водой, рюкзаки и вьюки с медикаментами, сухарями и БК. Как ишаки навьюченные, но ишаки не ползают, а у этих весь путь делится на отрезки: шагом и во весь рост; пригнувшись и уже семенящим шажком; перебежками; на карачках; ползком. А раз ползком – значит муравьи.
«Муравей» живёт от силы пять-шесть суток, хотя штурмовик – и того меньше. Слава Богу, я не штурмовик, поэтому у меня в запасе не менее четырёх суток фронтовой жизни, если останусь в бригаде. Четверо суток на войне – это целая вечность. Или мгновение. Это как посмотреть.
Я не собирался становиться «муравьём». Я вообще с «муравьями» и рядом не стоял. Я сугубо гражданский, а они армия. Я думал, что меня встретят с распростёртыми объятиями и под белы рученьки препроводят в Волчанск на агрегатный, где я с кем-нибудь поговорю, напитаюсь мужеством, проникнусь героическим моментом и выдам что-нибудь пафосное в «телеге», а потом и на странице очередной книги. Конечно же, поснимаю дозволенное, а заодно и сам запечатлеюсь непременно с мужественным лицом и пламенным взором. Но «муравей» на час? Даже на минуточку? Да никогда. Ни-ког-да и ни за что! И вообще, я же не контрактник и даже не волонтёр. Я вообще по другой части. Вовсе не блажь и не погоня за адреналином – я за сюжетами. Я должен прожить жизнь «муравья», чтобы потом писать о нём. Пусть даже мгновение жизни, но «муравья».
Я приехал в штаб, как и договаривались, перед рассветом. Комбриг обещал дать сопровождение в Волчанск на агрегатный, где его батальоны дрались, выживали, погибали. Где ФАБы заживо хоронили в развалинах и своих, и врагов, разбирая их на молекулы. Где наша арта заколачивала смертоносные снаряды в уже взятые, но пока не зачищенные многоэтажки наперегонки с укропами. Конечно, не по злому умыслу, а по ошибке.
Комбриг грозился обеспечить впечатлениями для будущей книги, а пока распекал комбата-два, совсем мальчишку, с прилипшим ко лбу чубчиком и распахнутыми голубыми глазами. Нереально голубыми и по-детски чистыми. А ещё у комбата был перебит нос, и ротный санитар налепил ему блямбу из ваты и бинтов так, что она мешала ему смотреть, и он медленно поворачивал голову на забинтованной шее то влево, то вправо, потому что не мог охватить одним взглядом всё пространство.
– Да что ты, б…, вообще видел?! Ну разъе…ли вас пару раз «хаймерсами». Ну заполировали, нах…, минами да артой. Ну прошлись, б…, стрелковкой. Ну и что?! Что ты мне тут размазываешь всякую сопливую хрень?! Достоевщину свою и нытьё оставь для слезливых барышень. Заруби себе на носу: настоящая война жёсткая и даже жестокая, хотя на войне это не жестокость, а необходимость, вызванная страстным желанием выжить.
Я наслаждался слогом комбрига: сочно, экспрессивно, густо просолено и сдобрено перцем. Ну просто Пушкин, а Александр Сергеевич знал толк в крепком словце. Да что там знал – виртуозом был наш светило русской словесности. Ну и поэзии, конечно.
Комбат просил дать разрешение на вывод своих бойцов из девятиэтажки рядом с заводом, потому что третьи сутки у них не было еды и воду они брали из батарей отопления, рыжую от ржавчины и пахнущую чем-то кислым.
– На штурм идут голодными совсем не потому, что в случае ранения в живот есть шанс выжить. Вытащили кишки, прополоскали в луже и обратно запихнули: живи, воин! Главное – не обоср…ся прямо в штаны. Иногда так накроют артой, что кишечник сам опорожняется без команды. А когда живот пуст, то штаны не обделанные. Беречь надо казённое имущество.
Комбриг – грубиян, циник и матерщинник, но прав на все сто.
Это было позавчера после полудня. Комбат не остался в госпитале и вернулся к своим, прихватив две полторашки воды и два цинка патронов. Утром его снял снайпер – вогнал пулю в сломанную переносицу, но вытащить его не смогли. Он так и остался в девятиэтажке вместе с остатками батальона, а к вечеру ФАБ-1500 похоронила их вместе с прорвавшимися украми.
Комбриг – мужик настоящий, слово всегда держит. Только вот на месте его не оказалось: четверть часа назад полковника увезла скорая. Повезли его в госпиталь снижать давление, взмывающее вверх до немыслимых высот и падающее в преисподнюю: после контузии оно скачет, как гимнаст на батуте. Слава Богу, что напоследок он успел распорядиться пропустить меня в штаб бригады.
Вместо него сидел незнакомый мрачный майор с перевязанной шарфом шеей: фолликулярная ангина лишила его возможности разговаривать и даже нормально дышать. И как он умудрился схватить эту детскую болезнь в такую жару? Говорил он едва слышно, с густой хрипотцой, дырявил мрачным взглядом, и казалось, что ещё секунда – и он погонит меня трёхэтажным матом, чтобы не путался под ногами. Эти товарищи военные при всех потугах изъясняться высоким штилем в минуты эмоционального подъёма легко переходят на доходчивый русский матерный. Но что-то сдерживало его: может, то, что я был приятелем комбрига, может, воспитание не позволяло, хотя на воспитанника института благородных девиц он явно не тянул. Жёсткий мужик, без сантиментов. Со страдальческой гримасой на заросшем щетиной лице он пожал протянутую руку и кивнул на топчан: присаживайся покуда, чёрт тебя подери. Я было начал рассказывать об обещании комбрига отправить меня с оказией в город, но он резко оборвал:
– Забудь. И вообще, пока я здесь, никого из посторонних в бригаде не будет. И тебя тоже.
Заместитель комбрига не хотел и слушать, чтобы я оказался в Волчанске. Во-первых, без согласования с пресс-центром армии ни один военкор не мог находиться в расположении бригады. Во-вторых, доставлять гумку вообще и медикаменты в частности в Волчанск посторонним дядей не первой свежести никакой надобности нет. В-третьих, судьбу испытывать не стоит. Придёт время, и она сама так испытает на излом, что ещё и не рад будешь.
Но я был упрям. По-своему упрям, и моё упрямство шло не от характера, а от стыда: сам же вслух сказал, что пойду на агрегатный, причём в присутствии начштаба, комбата разведосов и радистов. Это свидетели, хотя старательно и делали вид, что не слышат нашего разговора. Никто за язык не тянул, а теперь в кусты? В глаза никто ничего не скажет: что с гражданского взять, да к тому же запредельно возрастного? Но смотреть будут с долей скрытого превосходства. Во всяком случае я считал, что моя честь требует защиты действием.
Замкомбрига был неумолим. Дежурный проводил меня к машине, крикнул часовому на КПП, чтобы выпустил, попрощался и ушёл. Нет, ну так не пойдёт! Мы так не договаривались! Я что, за просто так встал в такую рань несусветную и ни свет ни заря припёрся сюда, чтобы мне под нос сунул кукиш этот хрен с майорскими звёздами? Хоть кровь из носу, но я должен быть в Волчанске, и я там буду!
Я поднял капот и тупо уставился на двигатель, прокручивая варианты. Сцена для ребят на блокпосту строго по Станиславскому. Пусть думают, что у машины какая-то поломка и крупнейший спец мирового автопрома пытается её ликвидировать. Хотя ко мне они давно привыкли – примелькался уже, выпроводить меня команды они не получали, так что, может, напрасно комедию ломаю?
Рядом резко затормозил «уазик», взбив пыль. Дверца резко распахнулась, и на пружинящий слой рыжей хвои, ковром покрывшей песок, спрыгнул Лёшка, комбат разведосов. Поджарый, с круглой, наголо остриженной головой, рассечённой от виска до затылка шрамом – осколок разрезал шлем, как ножом масло, а заодно и Лёшкину черепушку, и пришлось ему полгода проваляться в госпитале. Его лукавая монгольская рожа будто светилась счастьем встречи.
Меня осенило: вот с кем проберусь в город! Господь услышал мои молитвы и послал спасителя в лице комбата. А ведь он знает об обещании комбрига помочь мне пробраться в город! Сегодня мой день, а значит, никто и ничто мне помешать не может.
Конечно, с точки зрения нормального человека идти в город, который разбирают по кирпичику, который задыхается от трупного смрада, который изнывает от жажды, который корчится от боли, – это авантюра, безбашенность, безрассудность и самоубийство. Это только внешне храбрость напоказ, а внутри загнанный под самые пятки страх. Это распирающая гордыня – грех человеческий, страшная сила, всепоглощающая и таящая саморазрушение. Это подавление комплексов, которые мы страшимся показывать, – неуверенности, слабости духа, страстного желания покорить окружающих – безотносительно того, мужчина это или женщина, ребёнок или старик, – тем, что у тебя напрочь отсутствует. Хотя нет, это ответственность за свои слова: раз назвался груздем, то полезай в кузов. И вообще в мужчине должен доминировать мужчина, а не размазня.
Это я так оправдывал себя, потому что никто, случись что, оправдывать не будет. Скажут просто: дурак ненормальный…
– Привет, Лёш! Ну тебя сам Господь послал, а то думаю: кто же меня проводит в город? Возьмёшь? – тискаю его за плечи и заглядываю в глаза.
Комбат радостно жал руку и кивал головой: гляди, и комбриг оценит проявленное им уважение к его приятелю.
– На блокпосту могут прицепиться из военной полиции, так что я впишу вас в бээрку как… – И комбат назвал чужую фамилию. – Запомните, хотя наверняка не пригодится.
Ну вот, не хватало ещё, чтобы какой-нибудь служака попросил предъявить документы. Тогда наверняка без комендатуры, а потом и интеллектуальной беседы в контрразведке не обойтись. Ну да бог не выдаст, свинья не съест. Обошлось: с блокпоста ребят из военной полиции словно корова языком слизала.
Сорокалитровый тактический рюкзак производства «наших партнёров» набиваю упаковками с нефопамом, бинтами, жгутами, антисептиками и всем, что край необходимо на передовой, засовываю четыре полторашки и запихиваю в и без того забитый багажник «уазика» комбата. Туда же летит разгрузка, броник, каска, фляжка, аптечка, компас. Нож закрепляю на поясе, бандану повязываю на шею и усаживаюсь на заднее сиденье рядом с разведчиком. Всё, готов.
Комбат резко бросает водителю:
– Гони!
На бешеной скорости пролетаем по Новой Таволжанке, сворачиваем на Волчанскую, в конце улицы петляем вправо-влево, соскакиваем на грунтовку, метров триста катим вдоль леса и упираемся в шеренгу сосен, за которыми прячется густая дубрава. Можно бы и дальше ехать по просеке, но комбат командует:
– Стоп машина, сушите вёсла. Приехали, дальше ножками.
Под сосной на траве в ожидании комбата сидят бойцы. Немного, всего с дюжину. Это «муравьи». Они не из его разведбата, но ждут именно его: он их поведёт к себе в батальон на агрегатный.
Надеваю броник, поверху разгрузку, цепляю аптечку и всякую нужную и ненужную ерунду, которая не обязательно пригодится, повязываю голову банданой. Шлем надевать не стал – прицепил сзади к рюкзаку. Со стороны обхохочешься – тот ещё вид: морда вниз, спина горбатится параллельно земле, колени согнуты! Тут и так годы к земле гнут, а с этим баулом на бравого солдата совсем не похож. Если только на Швейка, да и то из комиксов.
Комбат шутит:
– Надо было палки взять для скандинавской ходьбы. Заодно и от укров отбиваться, когда через лес обратно пойдёте.
– Почему через лес?
– Так там тропка петляет между сосен и тенёчек. К тому же через лес короче. Вам непременно захочется сократить путь и воспользоваться прохладой леса.
– А почему сейчас не воспользоваться «прохладой леса»? – передразниваю его.
Кто бы думал, что этот мальчишка с монгольскими скулами может так изысканно изъясняться. И даже поэтично: «прохлада леса». Это же надо!
– Там «птицы» кружат, добычу высматривают, стервятники. Если сейчас пойти, то можно задачу и не выполнить, а вот обратно можно и рискнуть.
Конечно, лесная тропа – это хорошо. Это прохлада, это защита от посторонних глаз. Но, с другой стороны, тропинка в лесу – это плохо. Даже скверно: ты ни черта не видишь, что таится за ближайшим кустом, зато сам – как на ладони. Одна радость – в сосняке без лиственного подроста светло и видимость что надо. Но здесь сосна только по кромке, лес густой, лиственный, тёмный… Зато дышится легче, чем в хвойнике. Ну вот почему в бору дышать тяжеловато, сушит горло и дерёт?..
Ну что за дурацкие мысли одолели? Лес да лес, тропа как тропа, лишь бы миной не садануло да «птичка» не капнула…
Двое бойцов подначивают друг друга, раскладывая по мешкам привезённое комбатом.
– Тебе памперсы сейчас отдать или когда штаны менять будешь?
– Себе прибереги на обратный путь.
Уже девятый час. Солнце карабкается в зенит и начинает припекать. На небе ни облачка. Вытягиваемся в цепочку: впереди разведчик, затем комбат, в спину ему дышу я, за мною «муравьи», замыкает ещё один разведчик, поджарый и, кажется, неутомимый. Он умудряется догнать комбата, что-то негромко сказать ему, потом вернуться на своё место, прочесать лес справа, опять вернуться к комбату, доложить ему и вновь занять своё место замыкающего.
Тропинка окаймляет кромку леса и за месяц вытоптана берцами солдат. Зной выжигал землю с выжженной травой, а заодно плавил подкожный жир. Я нисколько не возражал против персональной парилки: шанс сбросить лишние килограммы меня даже радовал.
Комбат шагает широко и бесшумно, а я задыхаюсь и начинаю отставать. Нельзя, интервал определён в полтора метра, всё движение рассчитано по минутам. Впереди, в городе, грохочет всё отчётливее. Наверное, нам радуется, салютует… Хотя нет, бьётся в конвульсиях, задыхается… И я тоже задыхаюсь, травяной настой сушит горло, забивает нос и кружит голову. Не хватает ещё приступа проклятой астмы… Нет, война не для стариков с букетом болячек. Это удел молодых. Но они-то в чём виноваты, что мы не сберегли страну, не смогли управлять разумно тем, что осталось, свалились в пропасть и теперь ничего лучшего не придумали, как разрушать и убивать?..
Комбат оглядывается, и я рывком сокращаю расстояние до полутора метров, спотыкаюсь и едва не падаю, успев схватиться за Лёшку. Он удерживает меня, окидывает взглядом своё войско, но я понимаю, что его взгляды для меня: ну как, дышишь ещё?
Сколько прошли? Пожалуй, километра два, а уже невмоготу. Так не годится, у них всё отработано на раз-два, а тут… Нет, так нельзя, надо идти одному…
Комбат словно услышал меня и коротко бросает:
– Привал пять минут.
Поворачивается ко мне, словно извиняясь:
– Мне ко времени надо быть на агрегатном. Давайте я вам дам бойца в сопровождение, он проводит до точки сбора. Вы только обратно до темноты успейте.
Я с облегчением выдохнул: ну вот и проблему разрешили. Благодарен комбату: и по моему самолюбию берцами не топтался, и проблему решил.
– Слушай, Лёш, вы идите, а я сам потихоньку. Мне ведь не ко времени, у меня променад в удовольствие, а тебе воевать надо. И сопровождение мне ни к чему. Я же взросленький, без нянечки уж как-нибудь сам…
Комбат торопится, ему некогда возиться со старой ветошью, и он сует мне «Азарт».
– Возьмите на всякий случай. Оставите на точке.
По мне, так эта штука неудобная, особенно торчащая петлёй антенна, к тому же лишний килограмм уже в тягость, но обижать отказом его не хочется. Это же забота, рация у него совсем не лишняя, а вот поди ж ты, от себя отрывает.
Наматываю на руку белую ленту – припас из дома. У всех ребят красные, а у меня белая. Как в феврале двадцать второго. Дежавю.
А со стороны Волчанска накатывает гул – работает арта.
Комбат опять вытягивает в цепочку своих ребят, и вижу сначала их нагруженные рюкзаками и вьюками спины, а потом и те скрываются за вильнувшей тропой.
Запрокидываюсь на спину, не снимая рюкзака, задираю ноги и упираю их в ствол сосны. Позвоночник растягивается, кровь отливает, и ногам легче. Блаженство! Пять минут прошло, пора вставать, но как не хочется!
Переваливаюсь на живот, подтягиваю ноги, поднимаюсь на колени и встаю. Да, палки не помешали бы уже сейчас, чего там ждать возвращения. Это только треть пути, а что дальше? И ещё обратно топать…
Снимаю рюкзак, разгрузку и бронежилет. Его решил спрятать в лесу и забрать на обратном пути. Ни к чему он мне: в бой не идти, а таскать на себе четверть пуда не по годам.
Броник прячу в терновнике – колючий, гад, не иначе у укров на пайке содержится, все руки исполосовал. Возвращаюсь на тропу, ножом делаю на сосне засечку. Опять надеваю разгрузку и рюкзак – ну совсем другое дело!
Сколько прошёл? Скорее, протащился. Минут сорок или час? Не засёк время после привала, теперь гадай, чёрт возьми… Жарко, потно, тяжело, ноги давно свинцовые… Впрочем, лучше быть мокрым от пота, грязным и вонючим, чем мёртвым, поэтому жмусь ближе к соснам, поглядывая на небо и по сторонам.
В Волчанске грохочет всё отчётливее. Глухо погромыхивает сзади: то ли по Шебекино бьют, то ли по Новой Таволжанке. Когда шли, то пульсирующая в висках кровь долбила посильнее канонады, глуша все звуки… Да, знатно бухает…
Кромка леса подрезала то ли вырубку, то ли поле, заросшее бурьяном, а может, заброшенную луговину. Вдоль неё ползёт тропа, натоптанная натруженными ногами бойцов. Пару раз отворачивали изрядно заросшие просеки, ныряя в лес. Куда и зачем? И что за прямоугольные проплешины редколесья виднеются? Грибной лес, наверное, побродить бы по нему с лукошком…
Навстречу ползут «муравьи». Не в буквальном смысле, конечно, а просто еле ноги передвигают. На этот раз целое отделение. Идут стайкой, тащат двоих раненых. Останавливаются, стреляют сигарету. Им не хочется торопиться, хоть и идут в тыл. Быстро придут – быстро загрузят и опять отправят обратно. А так дотащатся к сумеркам, значит, лишние три часа поживут, а может, и до утра останутся. Поедят, отоспятся…
Интересуюсь, далеко ли укры. Конечно, не просто так спрашиваю: не вляпаться бы. Для меня всегда лес был безопаснее городской улицы, но только не сейчас…
Солдат, на вид лет сорока, заляпанный кирпичной крошкой, мелом и бурой засохшей кровью, стреляет у меня вторую сигарету, прикуривает, затягивается, выпускает дым медленно, смакуя:
– Да хрен его знает, где они. Может, и рядом лазят, вон за теми кустами сидят и уши греют, а может, далеко. Сплошняка нет, лес за Огурцово то ли наш, то ли укропов – те шарятся по кустам, как у себя в огороде. А ты что без автомата?
– Да вроде не положено.
– Что значит «не положено»? На вот, возьми. Это вот этого, – он кивает на раненого, лежащего на носилках: глаза закрыты, дыхание редкое и прерывистое, лицо какого-то синюшного цвета. – Ему он больше не понадобится – дойдёт в дороге или на базе, но всё равно дойдёт. Осколки кишки вывернули. Засунули обратно, перевязали… Другой бы уже давно Богу душу отдал, а этот живучий…
Беру автомат, от магазинов отказываюсь. Тут в случае засады и одного более чем достаточно: и нажать на курок не успеешь, если вляпаешься…
Перекур в пять затяжек, полторашка воды по кругу – и в путь. Раненому даже губы смачивать не стали: дыхание едва-едва, глаза закрыты, и впрямь парень уже на переходе в мир иной… Не прощаемся, но желаем удачи и расходимся.
Сколько осталось? Километр, полтора, два? Грохочет так, что аж земля бьётся в мелкой дрожи. «Господи, спаси и сохрани. Господи…» – шепчу и упрямо топчу тропу. Бандана намокла так, что хоть выжимай. Язык что наждак и не ворочается, словно прилип к нёбу. Голову будто засунули в жаровню и медленно проворачивают в ожидании, когда она расколется. Глаза выедает пот, деревья, кусты, трава подёрнуты красной пеленой. Это скверно, это похоже на границу теплового удара. Шандарахнет – и поминай как звали.
На ходу отстёгиваю фляжку и остатки лью на голову. Вроде бы легче, но не очень, хотя пелена с глаз спала, будто резкость навели. Попить бы, да полторашки трогать нельзя, табу, а фляжка теперь совсем опустела.
Волчанск грохочет, чёрный дым заволакивает полнеба, ощущается запах гари. Жарко, очень жарко и душно. Я останавливаюсь, приваливаюсь спиной к сосне, но не присаживаюсь: сил встать едва ли хватит. Ну до чего же тяжёл рюкзак! Нефопам – пушинка, бинты – пушинка, а вместе тяжесть неподъёмная. Закрываю глаза. «Надо идти, надо идти, надо идти», – пульсирует в висках. Через силу отрываюсь от пахнущего скипидаром ствола, делаю несколько шагов по тропе.
Навстречу медленно колышутся какие-то фигуры. Словно мираж – плывёт всё и колышется. Снимаю автомат с плеча, кладу руку на затворную раму. Нырнуть бы за сосну – всего-то шага три, да только сил нет и накатывает оглушающее равнодушие: будь что будет, но всё равно первым успею нажать на курок. Первым, не привыкать…
Они придерживают шаг, потом машут мне рукой: свои. Подходят, присаживаются. С ними пленный – дебелый малый, багровая, вспухшая через всю щёку царапина, синие линии скотча через предплечья и на ногах выше колен. Руки связаны скотчем за спиной. Садится прямо на тропу, поджав ноги под себя по-турецки. Э-э, парень, да ты непрост. Так садятся из спецухи – пружиной выстреливают тело вверх в случае опасности, распрямляясь, и сразу нога идёт в удар.
Пленный – это подарок судьбы, удача редкостная: их сразу забирает контрразведка и увозит. Штурмы обычно до располаги их не тащат – выпотрошат всё, что знают, и кончают на месте. А зачем они? Ну обменяют, а они снова за автомат и в траншею. Звереют, хотя и до плена были не лучше. А так пусть на том свете грехи свои и «побратимов» замаливают. Поговорить бы с ним. Эдакий экспресс-опрос, а то когда ещё повезёт.
Достаю сигареты, угощаю разведчиков, интересуюсь:
– Сам сдался или взяли?
– Ага, сам, как же, держи карман шире. Это только трепачи из «ящика» сказки рассказывают. Патроны кончились, вот и взяли, – затягивается сигаретой крепыш с типичной рязанской физиономией.
– За что воюешь? – спрашиваю хохла.
Тот старательно изображает хуторского дебила, через пень-колоду понимающего русский язык. Морщит лоб, беря паузу, словно пытается понять вопрос, но явно переигрывает. Блин, да я сам не хуже тебя обучен по Станиславскому, так что напрасно комедию ломаешь.
Конвоир невысок и щупл: то ли бурят, то ли тувинец, внешне невозмутим. Не Макаренко, конечно, и наверняка даже не слышал о нём, но педагогическим даром убеждения обладает. Он с ноги печатает ему в подбородок, разбивая губы в кровь, и тот сразу же переходит с рагульского на чистый русский язык. Даже почти классический литературный, на котором разговаривал товарищ Ленин, а ещё раньше Пушкин.
Мне совсем его не жалко. Ну разбили ему ребята хавальник, так нас, попади к ним, давно бы на ремни порезали…
– Ты ненавидишь хохлов? – вопрос, конечно, дурацкий и не ко времени, но всё же…
Крепыш задумчиво смотрит на небо, ещё не выцветшее и без единого облачка, переводит взгляд на меня:
– Ненависть надо выстрадать. В бою для меня нет хохлов, поляков, французов – есть враг, которого надо убить, иначе он убьёт меня. А пленных поздно ненавидеть. Ему Господь дал шанс жить, так что же в Божьи дела вмешиваться? И потом, ненависть надо заслужить. Если дурак запутавшийся, так что ж его ненавидеть? А если идейный нацик попадётся, то ненавидеть не успеваю. Эти неперевоспитуемые, этих кончаем сразу…
Спрашиваю, к чему они тащат этого в тыл. Ну, выпотрошили бы на месте в траншее и обнулили, а так мороки не оберёшься. Видно же, что сволочь конченая.
Крепыш хитро скалится: ничего ты, дядя, не понимаешь. Приведём на точку, начальство машину вышлет, чтобы в штаб доставить, час-полтора пройдёт, а это всё лучше, чем на перевалке кантоваться. Потом за ним контрики приедут, а это ещё пару-тройку часов. Итого, считай, четверть суток при хорошем раскладе пройдёт. А вот не было бы его, так хрен из города выбрались бы. Жить-то хочется…
– Да какой с него толк? Видишь же, что дурака валяет…
– Э-э-э, брат, и не такие рагули соловьём заливались.
Захрипел мой «Азарт», зашипел, раскашлялся, и раздался такой родной голос комбата:
– Ну, где вы?
– Да рядышком я, рядышком, вот ребят твоих встретил…
Крепыш в двух словах рассказывает, где найти точку сбора, и они неторопливо уходят.
Мне осталось совсем немного – километра полтора, от силы два. Грохот выстрелов и разрывов не утихает, сливается, и земля припадочно бьётся в лихорадке, а небо чистое, и солнце жарит. И этот чёртов грохот, от которого ощущение, будто это ты мишень и тебя выцеливает смерть. С оглушающим треском где-то рядом что-то разрывается, и невольно втягиваю голову в плечи. Нет, всё-таки не рядом, просто очень громко, очень… Словно раскаты грома, словно рвут на части брезент, которого много, бесконечно много, а его всё рвут и рвут… Гроза в полдень, а я «Дети, бегущие от грозы» в одном лице. Сюр какой-то…
Ускоряю шаг, то задирая голову, то оглядываясь по сторонам. Свернуть бы с тропинки в лес и ломануть через чащу. Лес – это всё-таки защита, он примет в себя и взрывную волну, и осколки, укроет от чужого глаза…
Спотыкаюсь, но шаг не сбавляю. Жара, одышка, судорожно хватаю раскрытым ртом воздух, пот ручьями по лицу, форменная рубашка мокрая, хоть выжимай. Кровь в висках толчками бьётся, заглушая звуки разрывов.
Тропинка обрывается у крайнего дома. Гатищи. Две трети пути позади – и слава Богу. Вымершая околица без признаков жизни. Даже птиц и тех нет, но жизнь всё-таки есть: где-то вдалеке слышно кудахтанье, доносится редкий собачий лай. Это людей нет: то ли уехали, то ли попрятались, а жизнь осталась… Пульсирует…
Мысль судорожно бьётся птицей в силках: то ли пересечь окраину села по улице и далее по дороге вдоль улицы до самой речки, то ли сразу податься влево к железной дороге и вдоль неё до самого моста, который не миновать ни в первом случае, ни во втором. Первый вариант опаснее, но легче идти. Второй – ломиться медведем вдоль железки, из сил выбьешься, но раньше вряд ли до моста доберёшься… А от него ещё полкилометра до окраины города, где меня ждут.
Выбираю первый вариант. Лень – двигатель прогресса, а в данном случае экономия сил и вера в русский авось. Ориентирую компас, пересекаю окраину села по улице и ходко до лесочка поспешаю. Пусть опаснее, зато короче и быстрее.
Дальше иду вдоль Волчьей без остановок на отдых. От речушки не тянет прохладой, зато самого тянет к воде. Искупаться бы! В такую жару блаженство окунуться с головой. Мечты, мечты, где ваша сладость!..
Через мост почти бегом, дальше полкилометра вдоль железки. Справа ни куста, ни деревца, и если появится «птичка» – пиши пропало. Зато справа за рельсами узкая посадка: есть куда спрятаться. И всё-таки опять выбираю полевую дорогу: хоть и опасно, зато легче идти.
От моста до окраины добрался минут за семь. Смотрю на часы: от Новой Таволжанки до Гатищ шёл пять часов. Сколько километров? Три? Пять? Семь? Неважно. В любом случае обратно налегке доберусь на час раньше, а значит, засветло.
Во дворе под навесом на снарядных ящиках сидит боец с унылым лицом, не обращая никакого внимания на грохот. Так и я давно уже ни на что не обращаю. Третий год войны, так что пора привыкнуть. Спрашиваю, где старший и кому сдать медикаменты. Он молча и лениво показывает рукой на сарай. Ох, парень, ну зачем мне в сарай? Я же сюда притопал вовсе не из-за нефопама и всякой медицинской ерунды, а чтобы с тобой поговорить, с бойцами, которые пришли из Волчанска и которые идут обратно в Волчанск. Мне нужна психология, и я буду задавать вопросы.
Боже мой, ну как же долго длится день!.. Есть не хочется, фляжка давно пуста, и я сначала иду в дом, чтобы напиться вдосталь и набрать воды. Увы, воды в кране нет.
Невесть откуда прибежала «буханочка» и спряталась в другом сараюшке, на воротах которого было намалёвано окно, а сами ворота выкрашены жёлто-белой краской под мазаную стену и состарены паяльной лампой. Из машины волокут раненых и заносят в дом. Ну вот и работа для «муравьёв» прибыла.
Я в Волчанске по прозванию «муравейник». Так называют его Лёшкины ребята из разведбата. Точнее, разворошённый «муравейник». А вот удовлетворения нет. Совсем. Выдохся, перегорел, короче – спёкся. Устал зверски, и даже мысли о возвращении обратно радости не добавляют и едва-едва лениво ворочаются где-то глубоко в мозгу. И то при условии, что он всё-таки есть, мозг-то. Или его остатки.
Никого ни о чём расспрашивать не хочется. Да и что спрашивать? О чём думается под снарядами и минами, разбирающими их на молекулы? Это знакомо по прошлому. Как дышится в трупном смраде? Да внимай сейчас. А как на вкус ржавая вода из батарей отопления? Не пробовал – Господь миловал. Как спится под не смолкающий ни днём ни ночью грохот и спится ли вообще? Мне спится, да и вообще каждому по-разному. Почему топтались перед городом в первые дни, не наступали, а потом полезли в лоб? На этот вопрос даже комбриг не стал откровенничать. И почему застряли в уличных боях? Потому…
Чтобы говорить с ними на равных, надо хотя бы сутки прожить с ними, а так…
Через два часа я ушёл обратно. Первыми поднялись «муравьи»: уложили раненых на носилки, перекрестились буднично и привычно, словно проделывали этот повседневный ритуал с детства, да и пошли неторопливо, вытянувшись в цепочку.
А я всё маялся, не находя себе места. Прилёг в тени под стеной дома, подложив под голову рюкзак и закрыв глаза, но сон не шёл. Непрерывный грохот то отдалялся, то приближался, но не прекращался ни на минуту. Лежал, слушал канонаду и думал, что остаться не могу, а уход мой будет сродни предательству тех, кто остаётся. Что я ничего для них, в общем-то, и не сделал: ну притащил рюкзак медикаментов да четыре полторашки воды, так это же – крохи от потребности. Что хочу остаться здесь и с ними. Что война стала для них просто работой, достаточно обременительной, тяжёлой, но мужики на Руси ко всему привычные.
Я многого не знал, хотя знаю, что такое осознанная готовность к смерти. Нет, не обречённость от безысходности, а именно осознанная готовность жертвенности.
За два с лишним года войны многое повидал: обживал траншеи и блиндажи, выживал под обстрелами, глушило разрывами и от контузии заливало глаза сплошной красной пеленой: ярко-багровой, рассекаемой неоновыми сполохами, как от сварки, потому что отслоилась сетчатка. В лесах под Лиманом гнули к земле броник, разгрузка с восемью магазинами и шестью гранатами, карабинами, эвакуационным тросом, аптечкой, ножом и всем тем, чем забиваешь карманы. А ещё за плечами как минимум РД с БК, бутылкой воды, полублоком сигарет и пачкой галет. И истлевала в считаные дни футболка под броником, пропитанная потом и солью. Всё это было, но не сразу, а перманентно растянуто по времени и местам боёв, а потому психика успевала вернуться в норму. Были заходы по тылам и «языки». Были мартовские «прогулки» в «серой зоне» вдоль Оскола.
Я не был штурмовиком. Я не лежал, засыпанный кирпичной крошкой, в развалинах агрегатного завода с распоротым животом или оторванной ногой, когда жизнь истекает из тебя вместе с пульсирующей кровью. Я не знаю, что такое ожидание смерти, как изорванный осколками штурмовик, который изначально знает, что за ним никто и никогда не придёт, потому что днём на завод не пробраться, а ночью уже не за чем – за «двухсотыми» не ходят. Он знал это и всё равно шёл на штурм. Наверное, так шли русские мужики на лёд Чудского озера и на поле Куликово. И это была не покорность, а осознанная готовность сложить голову во имя Руси. Парадоксально: готовность к смерти как высшая ценность жизни.
Я не знаю, о чём думает боец, штурмуя город, которого уже нет, который остался только на штабных картах, и думает ли вообще.
Я не знаю, что думает отдавший приказ штурмовикам, зная, что никто из них не выйдет из боя. О чём он думает, ставя в храме свечу за души погибших, если он вообще ходит в храм не показушно…
Я не знаю, что такое быть избитым пьяным комвзвода или комроты неизвестно за что. Хотя нет, знаю: это они заливали свой страх, потому и били солдат. В морду. В кровь. А те воспринимали как должное и даже глухо не роптали. Они-то знали, что взводный или ротный вряд ли переживут их в следующей атаке, потому и прощали их. Христианское всепрощение русского православного человека.
Подсознательно я хотел быть среди этих мужиков, сражающихся в Волчанске на агрегатном заводе, но отчётливо понимал, что не сегодня. Или это оправдание того, что не останусь здесь? Так, заканчивать пора достоевщину: уже полдень, и надо засветло добраться до Новой Таволжанки.
На крыльцо вышел фельдшер с закатанными по локоть рукавами халата, который когда-то был белым. Достал сигарету, закурил:
– Скажешь на базе, чтобы прислали пакетов для «двухсотых» и перевязки побольше. Давай, двигай, у них как раз перерыв на второй полдник, так что у тебя в запасе не больше часа. Хохлы теперь европейцы, сволочи, всё собезьянничали, даже вот этот послеобеденный кофе. Но ничего, мозги вправим, вспомнят, кто они.
Солнце забралось в зенит и жарило со всей мощью, плавя асфальт. Надел разгрузку, забросил за спину автомат, махнул рукой часовому и вышел за ворота. Ну вот и всё. Я уже больше не «муравей» – я им был только в один конец, а теперь сам по себе.
Я оглянулся: там, в районе агрегатного завода и высоток, поднимались дымы и раздавались взрывы, словно кто-то частил в огромный барабан.
Там убивали город.
Там освобождали город.
РУССКОЕ ВОИНСТВО
В русских былинах,
В песнях воспето
Русское воинство,
Воинство света.
Русских святых
И солдата заслуга –
Русское воинство,
Воинство духа.
Братство народов
Собрано вместе –
Русское воинство,
Воинство чести.
Преданно служит
Древней Отчизне
Русское воинство,
Воинство жизни.
Пусть прославляет
Русская лира
Русское воинство,
Воинство мира.
