Владимир Самородов

Владимир Самородов

Родился в Тамбове в 1992 году. По образованию юрист, в настоящее время − практикующий адвокат. Постоянный участник «Трегуляевских сред», которые проводят у себя на даче писатель Владимир Иванович Селивёрстов и Алла Владимировна Селивёрстова. Многие произведения были опубликованы в «Рассказ-газете», «Альманахе Трегуляевских сред», «Тамбовском альманахе», интернет-журнале «Великороссъ» и других изданиях. Принимает активное участие в литературной жизни Тамбовской области.
В 2018 году вышла книга рассказов «Под дождём моих мыслей», которая стала первым авторским сборником.


Ключ 

Летний аромат прохлады и ненавязчивая трескотня сверчков влетали в растворённое окно домика Владимира Трифоновича. Он почивал, разглядывая безмятежные сны. Под эти звуки ему всегда хорошо спалось. Бывало, в городе ему приходилось ночевать у знакомых, но тогда отдых превращался в муку: проворочавшись всю ночь на чужом диване, на следующий день он чувствовал себя, как после деревенской свадьбы…
Уже утром Владимир Трифонович торговался на базаре с сухим матёрым евреем, пытаясь сэкономить на газовом ключе. Он его давно заприметил, деловито прохаживаясь по торговым рядам. Да и вещь эта при хозяйстве нужная, а то нечем гайку «привертеть». Как отец дом оставил, с тех пор он не прикрутил ни одной гайки.
Сезон отопления скоро, всё может случиться, тогда по дворам просить придётся, ходить, надоедать, думал он про себя, продолжая торговаться. Да и друг Павлинов от зависти к ключу, может, приутихнет, а то повадился смеяться: «Тебе, мол, друг, жениться надо, чтобы жена в доме порядок чинила – и всё такое».
Через пару минут торг закончился тем, что продавец накинул ещё двадцатку, но зато пообещал, что упакует товар по высшему разряду.
Всю обратную дорогу Владимира Трифоновича мучили неприятные воспоминания. Он не мог понять, откуда на его голову взялся бородатый мужик, что стал прицениваться к «его» ключу. Пришлось брать ключ втридорога: не уступать же его бородачу.
«Ох этот ключ, лишивший меня на неделю скоромного и отнявший столько сил! Но теперь всё сам чинить стану и ни от кого не буду зависеть. Вещица эта знатная», – успокаивал себя Владимир Трифонович, ощущая приятную тяжесть в руке: газовый ключ лежал на дне авоськи, завёрнутый продавцом в грязный пакет.

2.

Уже на следующий день к нему пожаловал господин Павлинов и объявил, что ему нужен всего на один день газовый ключ, так как его «изломался», а если угодно, он может его обменять на не менее полезную вещь.
Владимир Трифонович позволил взять ключ и высокопарно, не говоря лишнего, произнёс:
– Пользуйтесь на здоровье, господин Павлинов.
Тот же с подобострастной улыбкой отвечал:
– Благодарствую.
– Ох этот суетный мир, – произнёс негромко Владимир Трифонович и отправился отдыхать на постель.
3.

Утром на полу затенённой серой веранды была распластана узенькая дорожка кипятка, ведшая к дубовому столику, за которым сидел с дымящейся фарфоровой чашечкой владелец заветного ключа. «Утреннее чаепитие на природе – одна из прекраснейших затей человечества», – рассуждал он про себя, любуясь старыми заросшими яблонями и наслаждаясь бархатным гудением пчёл.
Но вдруг заскрипела калитка, и сад затревожился от знакомого сопения.
– Ах уважаемый Владимир Трифонович, я к вам. Весь измучился, и, женой истерзанный, послан прямо с утра за газовым ключом. Тут, понимаете, такая ситуация… – замямлил сосед.
– Понимаю, – закачал головой Владимир Трифонович и с недовольной миной отправился за ключом.
Потом, попивая чай, Владимир Трифонович хмурился и думал о соседе: «»Уважаемый» теперь. Да ты же неделю назад меня у водокачки впритык не увидел. Да, суетен этот мир…»
Между тем подошло время обеда. Это пора для более глубоких размышлений.
Владимир Трифонович придерживался мнения, что обед готовить должна женщина. Так у него и повелось: стряпала ему знакомая кухарка с соседней улицы, как он любил говорить, – за грош, но с любовью. Что он подразумевал под этими словами, было известно только ему самому и кухарке.
А если гостю случалось спросить, что означает эта фраза, то Владимир Трифонович вдруг начинал философствовать на другую тему.
– Понимаете, капуста – это жизнь, она помогает желудку избавиться от голода, особенно когда нет мяса, – многозначительно он произносил, укутывая вилку кухаркиной стряпнёй.
В это же время его озадачил замысловатый стук в дверь.
– Уважаемый Владимир Трифонович, это я, зять двоюродного брата господина Павлинова, помните, давным-давно на дне рожденья я вас своей настойкой потчевал. Так вот, я по поводу газового ключика, – с лицемерным подобострастием проговорило знакомое и неприятное лицо в проём приоткрытой двери.
Владимир Трифонович от воспоминания вкуса той настойки почувствовал неприятную горечь во рту и, сморщившись, недовольно отстранил «перебинтованную» капустой вилку.
«Да, суетен этот мир, но больше так повторяться не может», – думал Владимир Трифонович, обрёченно косолапя за ключом…

4.

Хорошо в предвечернее время после прохладного душа укрыться от жары в теневой комнате, возлежать на хлопковой постели и ожидать ужина, что доспевает на летней кухне в предзакатном пейзаже.
Так и Владимир Трифонович лежал, разглядывая картину, изображающую не то осень, не то весну.
Он уже два дня как обменял у господина Павлинова газовый ключ на столь странный пейзаж. Теперь он чувствовал себя прекрасно, беззаботно приговаривая: «Как суетен этот мир, но спокойствие важнее».

Стул

Владимир Радович слушал по привычке приёмник у себя на балконе. С его третьего этажа был хороший обзор местности, и он осматривал её зорко, как орёл, только не летая, а сидя на покрашенной в несколько слоёв белой табуретке. На пенсии это для него осталось чуть ли не единственным способом отдыха и одновременно занятия.
Во дворе его все уважали за здравость суждений и не меньшую здравость осуждений. Он любил давать советы, но не любил их навязывать, поэтому в каждодневной пустой болтовне они ценились и слышались. Он не любил курить, но любил, когда курят, не любил болтать с пустыми пьяницами, но любил наблюдать за ними и порой с интересом слушал про их приключения и проступки. Сам он не был любителем рыбной ловли, но любил спрашивать, где какая ловится, интересовался даже сколько, внутренне понимая, что эти новости могут пригодиться для поддержания другого разговора. Жизнь его уже давно замедлилась, стремления утихли, он жил и снисходительно смотрел на свою жизнь. Как будто слушал приёмник, переключал каналы, становилось то интересно, то скучно, он делал то тише, то громче, но изменить и остановить вещание приёмника, как и ход жизни, не мог.
Как раз в этот час приёмник Владимира Радовича монотонил балконному пространству скучным голосом про дешёвые таблетки от всех болезней. И хотя частый собеседник и единственный слушатель приёмника находился в самом эпицентре вещания, он ничего не слышал. Он следил за человеком, который нёс что-то в мусорку, но это был не пакет, а твёрдая вещь, потом аккуратно поставленная рядом с контейнерами.
Владимир Радович любил свой балкон ещё за то, что с него очень хорошо было видно всё происходящее рядом с мусоркой, и, конечно, идеально виднелись всегда переполненные мусорные контейнеры. Это была его тайная страсть. Часто он высматривал там добротные доски, советские подвесные полки и много всякой твёрдой всячины. Но брал их оттуда он редко, зато когда такое случалось, приспосабливал у себя на даче. Не сказать чтобы он был беден, в квартире у него были спрятаны деньги, которых хватило бы, чтоб справить, по его словам, пять свадеб или десять похорон. Но была страсть, и в его представлении дело полезное.
Напряжённый взгляд Владимира Радовича рассмотрел очертания хорошего, обитого мягкой тканью стула. Всё в его теле встрепенулось, мысли стали работать быстро, как в момент опасности. А стул стоял рядом с мусоркой, как сторож.
Через десять минут Владимир Радович уже поспешно кивал головой на разного рода приветствия знакомых и на ощупь застёгивал пуговицы на плаще. Если бы кто-нибудь сейчас сидел на его балконе, то, как всегда, услышал бы монотонный приёмник и увидел бы во дворе силуэт, двигающийся к мусорке, но с пустыми руками. В самом деле, это Владимир Радович спешит и чуть ли не кричит вслед стулу, отдаляющемуся от помойки с помощью нового, но годами старого, оборванного, бородатого хозяина.
– Стой, это моя вещь! – приблизившись, крикнул вору Владимир Радович. К его удивлению, этого хватило, чтоб бесхозный хозяин старой обновки распрощался с ней. Но бородатый мужик сделал это так же дерзко, как и заполучил злополучный стул: он просто-напросто бросил его в сторону и был таков. Отлетевшая ножка показалась Владимиру Радовичу невосполнимой потерей, и он в порыве решимости даже хотел догнать негодяя, но вместо этого перевёл дыхание и взял в руки стул. Чувство внутреннего торжества охватило его.
«Жизнь – это когда ты ещё что-то можешь, – думал Владимир Радович, неся стул домой, – да и зачем он этому оборванцу нужен, с одной помойки на другую носить. Вторую жизнь стул там не получит, а может вскоре понадобиться согреть чьи-то руки», – горько усмехался он на ходу.
Ночью сон никак не приходил к Владимиру Радовичу. Он то ворочался, то засовывал руки под подушку, то ложился навзничь и думал: скоро зима, стул на дачу везти не стоит, в квартире его хранить негде, куда его деть? Раздумья привели к мысли отдать стул сыну, который должен заехать на днях. Поворочавшись ещё и окончательно укрепившись в этой мысли, на глубоком выдохе он заснул.
Через день сын заехал, они дружески обнялись, перекинулись несколькими фразами. Владимир Радович мигом принёс поломанный стул и сказал:
– Вот, возьми, дома починишь, служить будет, у тебя места много. А то у меня на даче воров полно.
Сын сначала упирался, но потом, чтоб не нервировать старика, взял стул. И уже на улице, укладывая его в багажник машины под причитания жены, думал: «Да, точно с дачи стул, старик думает, что я и не знаю, где он его взял. Наивный он человек, ведь я все стулья наперечёт знаю и в его квартире, и на даче». Тут он взглянул вверх, на балкон, и увидел добрую улыбку отца, и тоже улыбнулся ему, уезжая.
Чувство сделанного дела кружило голову Владимиру Радовичу, радовало, как в молодости. Он отблагодарил себя походом на улицу и излишней разговорчивостью с дворовыми людьми. Так закончилось его дело под названием «стул».
Устав спрашивать про ремонт и надобность, чувствуя, что надоел сыну, Владимир Радович практически забыл про стул. Он так же сидел на балконе и слушал приёмник, ходил гулять во дворе и разговаривал со знакомыми. Казалось, что не менялись даже темы для разговоров, интонации и люди, о которых они велись. Можно сказать, сама жизнь устала от этого и пустила всё на самотёк, а однажды вернувшись в этот двор, обнаружила, что ничего не произошло.
В один из таких зимних дней Владимир Радович вышел на улицу, повторяя свой жизненный оборот событий. Ведро с мусором парило в его руке на раннем морозце. Он шёл, казалось, не думая ни о чём, и вдруг замедлил шаг, остановившись перед мусоркой. Там лежал стул.
Да, множество стульев и прочих вещей выкидывали сюда, но увидав этот, он испытал не радость находки, дела, прибыльного события, а чувство паники, перемешанное с нематериальной горечью.
– Тот самый, безногий… – сказал он, выдыхая.
Владимир Радович грустил в эту минуту не о вещи, не о стуле, который заметно потерял внешний вид. Он грустил о чём-то большом, необъятном, чего не увидит глазами человек, чего не сможет вылечить врач, передать и объяснить написанная история.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *