Владимир Скиф

Владимир Скиф
Родился в 1945 году на ст. Куйтун Иркутской области. Служил на Дальнем Востоке в морской авиации. Окончил отделение журналистики Иркутского госуниверситета. Автор 29 книг: «Зимняя мозаика» (1970), «Журавлиная азбука» (1979), «Грибной дождь» (М., 1983) и мн.  др. Победитель V Московского международного конкурса поэзии «Золотое перо – 2008»; победитель поэтического конкурса «Неизбывный вертоград» им. Николая Тряпкина (2010); лауреат международных премий: им. П. П. Ершова (2009), «Имперская культура» им. Э. Ф. Володина (2014), «Югра» за перевод «Слова о полку Игореве» (2015); лауреат всероссийских литературных премий: «Белуха» им. Г. Д. Гребенщикова (2013), им. Николая Клюева (2014); лауреат премии издательского дома «Российский писатель» (2014, 2016); лауреат премии журнала «Наш современник» (2015); лауреат конкурса одного стихотворения «Донбасс, Донбасс, земля моя, ты весь горишь в огне» в Петербурге за стихотворение «Бескрылый ангел» (2016); лауреат конкурса им. Николая Денисова (2017). Трижды лауреат Губернаторской премии Иркутской области (2010, 2011, 2015). Лауреат Большой литературной премии России (2018). Академик Российской академии поэзии. Советник губернатора Иркутской области по культуре. Печатался в Америке, Аргентине, Канаде, Болгарии, Венгрии, Сербии. Стихи переведены на сербский, венгерский, болгарский языки. Живёт в Иркутске.

Пластинка

1

Пластинка моя, как судьба, долговечная.
Пластинка моя – вечеринка моя.
Вдруг ты появилась – девчонка беспечная,
Упавшая с неба, чтоб высмотрел я

Живые глаза, в коих огнь вылетающий
Сжигает дотла, призывает любить.
Я, жизнью избитый и сердцем не тающий,
Не смог ни пластинки, ни глаз позабыть.

Пластинка, будь нежной и долгоиграющей,
Как в юности жизнь, что нельзя покарать…
Мне в жизни греметь.
Жизнь беспечная та ещё,
Где мне веселиться, в любви угорать.

Пластинка из детства пропавшего катится,
Где летнего запаха пряный настой.
Там песни и боль, там желаний сумятица,
Там солнца пластинка и сон золотой.

2

Пластинка, пластинка. Звучали то Глинка,
То Григ, то Вивальди. Утёсова хрип.
Но в тёмной ночи разрывалась пластинка,
И дыбилось время, как атомный гриб.

Я время царапал в скучающем классе,
Крутилась земля, просыпалась семья
И пела: «Давно не бывал я в Донбассе»,
Хрипела: «Тянуло в родные края…»

И первые рифмы сквозили так рано,
В ночи учащённо дышала земля…
Пахнуло горящей резиной с Майдана,
Жабрей, как татарин, стремился в поля.

Что стало с Донбассом, скажи мне, пластинка?
На съезд верлибристов я ездил в Донецк,
А нынче другая предстала картинка:
Там бомбы и танки. Неужто конец

Тебе, моё доброе воспоминанье,
Тебе, мой усталый и верный Донбасс?
И где ты, из детства живое дыханье,
И где ты, пропавший во времени класс?

3

Пластинки не стало, и поля не стало,
Качаются в небе стихи и цветы…
И льются дожди… Кто-то скажет устало:
– Ты пишешь ещё и влюбляешься ты?!

Мне верится, что возродится пластинка,
Могучий Утёсов взойдёт, как утёс…
И ласковый колос взойдёт из суглинка,
И явится Родина та, что я нёс

На сердце и в сердце с любовью, тревогой,
Какие в себя ещё в детстве вобрал…
Просторы земли были верной подмогой,
Чтоб свет нашей Родины не умирал…

У края судьбы появилась тычинка
И стала цвести. Это ты или я?!
Но чу! Некий звук… Зазвучала «Калинка»…
Вернулась пропавшая даль бытия…

Запели Шульженко и поздний Вертинский,
И, вздрогнув, ожили родные края.
И крикнула ты: – Прикатилась пластинка!
Пластинка твоя – журавлинка твоя…

* * *

Белошвейка-зима над полями застыла,
Белым инеем жухлые травы зажгла,
И к погосту пришла, тёмный храм засветила,
И в туманных полях скорбный крест прибрала.

У природы нет зла и глухой укоризны,
Тишина и печаль, как водицы бокал.
Здесь Рубцов проходил по изменчивой жизни
И в болотах последнюю клюкву искал.

Белошвейка-зима, мы покличем Рубцова,
Чтобы он – тихим днём – в русском поле ожил.
Вдруг туманы ушли. Стыла клюква пунцово.
И на небе Рубцов или месяц кружил…

* * *

Я знаю, я чувствую, вижу:
Эпоха сжимается вновь.
Я время набухшее выжал –
И брызнула алая кровь.

Я где-то во времени долгом
Свой путь, свою долю искал…
Я пел, как Некрасов на Волге,
Как Чехов – смотрелся в Байкал.

Но время меня торопило,
Пытало железом меня,
На знойном ветру прокалило,
Вдохнув в меня силу огня.

Во мне первородно, глубоко
Любовь трепетала моя…
И страждущим, веющим оком
Искал я таких же, как я.

…Светило лицо молодое,
Горя вдохновенным огнём…
И солнце вставало гнедое,
И я становился конём,

Тем самым отчаянным, красным,
Которого мальчик купал…
Ты реяла девой опасной
Среди купидонов и скал.

Взрывались в Нью-Йорке высотки,
В ночи колебалась земля…
Коня рисовал Петров-Водкин,
И тот уносился в поля.

 

Вергилий

Чтó возле ада нам скажет сегодня Вергилий,
Ставший для Данте прославленным поводырём?
Мы с ним соратники, адовы слуги, враги ли?
Данте в аду, а кого мы ещё подберём?

Ждут нас Горгона, и Цербер, и фурий преграда,
В коих таится последнего вздоха цена.
Данте и девять кругов злополучного ада,
Круг замыкался, и падала в бездну стена.
Помнил Вергилий все камни и все закоулки,
Где проходил неземной, неизведанный путь,
Но всякий раз запинался в безвременье гулком,
Мыслил обратно в пустынную брешь повернуть.

Стану Вергилием жизни, а кто станет Дантом?
Как страстотерпца, подобного Данте, найду?
Где же мне взять эту бездну ума и таланта,
Чтобы Вергилием быть в современном аду?

* * *

Я в бессознательном искал – себя.
Я полоумья гений.
Ломал, зачёркивал себя,
процеживал сквозь дно.
И находил себя в дыму, в чаду стихотворений,
Они сгорали на ветру, не оживало – ни одно…

Я в бессознательном живу.
Здесь нет ни наслаждений,
Ни светлой осени, ни слов, ни злобы, ни тоски.
Лишь космы строк торчат
и остовы стихотворений,
Которым прочил я любовь безумству вопреки.

Жить в бессознательном теперь – увы!
моя услада,
Гоню живое из себя, где проживала ты.
И полоумный крик во мне –
предельная награда
За все безумства и за дым сгоревшей чистоты…

Поэты России

Анатолию Аврутину

Мы – скитальцы, мы возле небес, мы такие…
Нас по тёмным трущобам, по свету несёт.
Мы – усталая жизнь, мы – загадка России,
Но мы всё-таки те, кто Россию спасёт.

О бесстрашии помним, о времени помним,
Мы себя из себя каждый день достаём,
Святорусскую отчину музыкой полним,
Ту, которую в звонких стихах создаём.
Мы стоически держим земное пространство,
Замирая порой над погибелью дней.
Мы – российская мысль, мы её постоянство,
И она не исчезнет, поскольку мы в ней

Вечной сутью и русской судьбою пребудем,
Неотступно идём по священной земле.
И в бою, и в скитаньях её не забудем
И не сможем предать в наступающей мгле…

* * *

Тамаре Бусаргиной

Премудрости жизни не выучишь разом,
Не выстоишь воином в поле святом…
Когда вдруг заилятся сердце и разум,
Охота придти в твой обласканный дом.

Я чтил твои встречи, слова, разговоры,
К тебе направлялся мой вектор стихов.
В России валились дома и заборы,
И тлела деревня среди угольков.

Грома затихали, а войны гремели,
Былое в веках уставало от дум…
А помнишь, как с Глебом вы слушать умели,
И, кажется, рядом сидел Аввакум.

Князь Игорь вбегал Аввакуму на смену,
Забыв, что он половца бил на скаку…
Глазами Кончак пробуравливал стену,
Как только я «Слово» читал «о полку».

Я знанья свои в вашем доме упрочил
Когда святорусскому слову внимал,
Я в вашей семье обретал средоточье,
И веру, и правду, и честь принимал.

…И мне никогда не забыть в этом доме,
Как свет и любовь полыхали в крови,
Где жил Аввакум в чёрно-бархатном томе…
И мне не избыть благодарной любви!

ЕЛАБУГА

В бумагу кровью вляпано:
«Трагически погибла…»
Елабуга… Елабуга –
Маринина могила.
Михаил Успенский

1

Ты сбита влёт, ты влёт убита,
Гнездо над Родиною свито,
Но нет Отчизны, нет гнезда,
И ты до Страшного суда

Дошла в любви непостижимой
К России, к дочери любимой
И к сыну – посреди невзгод…
…Но грянул 41-й год…

2

И словно выдохлась Марина,
В душе означился исход…
Врагов и близких не корила,
Взошла на шаткий эшафот…

Простилась с миром и с кумиром
(Сын был кумиром для неё).
Маринин крик стоит над миром:
«Родное дитятко моё…»

3

Я был в Елабуге, Марина,
Я видел чёрный, смертный гвоздь.
Твой сын погиб… Он пулю принял,
Над ним горит рябины гроздь…

Ты пала раньше – в сорок первом –
В бою неравном, как в бреду.
…Я по Елабуге, по нервам,
Как будто по гвоздям, иду.

* * *

Ветер байкальский меня не спросился,
Ветер свихнулся, ударил в лицо
И по тревожной земле покатился,
Будто бы жизни моей колесо.

Вот она, круглая жизнь! Приникая
К мимо летящему полю, где рожь,
Я ей кричу: – Ах ты, жизнь растакая!
Как ты меня по ухабам несёшь!

По златокудрым и чувственным бабам,
По крутоярам и дырам земли,
По деревенькам и рощицам рябым,
Где мои лучшие годы прошли!

Круглая жизнь, где твоя остановка?
Пламенем к небу взметнулись года…
Осень. Погост. Зазвенела подковка,
Будто упавшая с неба звезда…

* * *

Мир тяжёлый вокруг, он и новый и древний,
От орудий глубокие в нём колеи.
А я снова во сне навещаю деревню,
Крутояры мои, глухомани мои.

Светит грустная даль, и угрюмится осень,
По откосам дорог конский щавель стоит.
Терпкость прошлого дня
тёплый воздух приносит
И щемящую боль в птичьих криках таит.

Запахнула печаль до китайской границы
Пустоту одичавших и жухлых полей.
Снится им или нет золотая пшеница,
Молодых колосков сладкий запах и клей.

Но лежит пустота целиной поднебесной,
И молчит пустота над деревней моей,
Обернулась земля нескончаемой бездной,
И не стало в России лугов и полей.

Мне охота кричать, чтобы лоно земное
Стало жить и рожать, пить дожди и ручьи.
Слышу – стонут во тьме, убегая за мною,
Крутояры мои, глухомани мои…

* * *

Я вижу неподвижные деревья,
Они смогли во сне захолонуть.
Весь в грёзах лес за спящею деревней,
Туда ведёт мой заповедный путь.

Слетают с неба хлопьями вороны,
Немеет дней осенних череда.
Пустеют лица и пусты перроны,
С пустых небес свисают холода.

Уже цветы упали в день вчерашний,
Пожухли травы, обмелела даль.
И сумерки бегут по чёрным пашням,
Как поздняя осенняя печаль.

 

Байкал

И развернулся, расточил Байкал
Свои немыслимые воды.
В нём столько глуби, донных скал
И столько ветреной свободы.

В нём кочевали облака,
Из века в век свой дом искали
И застревали на века,
Чтоб белой пеной стать в Байкале.

Бессмертные роились сны,
Шли волны будто бы на дыбу,
И когти молнии-блесны
Кромсали тучу, словно рыбу.

И несмотря на битвы гроз,
В Байкале нежились бакланы,
И волн целебный купорос
Залечивал у тучи раны.

* * *

Спросонок выйду в молодую осень,
В ней золота и алости сполна.
Поёт синица или хлеба просит,
Подсолнуха ей брошу семена.

Ещё калитка в лето приоткрыта,
Малиной опадающей манит.
Дорога к солнцу в небесах прорыта,
Под ней Байкала синего магнит.

Ещё ничто не предвещает стужу,
На солнце сушит лапки иван-чай.
И почернел, как будто занедужил,
Торчащий у заплота молочай.

Ещё в Байкале радуга искрится,
Когда в затон моторка пробежит.
В пустом гнезде скукоженная птица
День уходящий будто сторожит.

Хотя и камень, и земля нагрета,
Я дров несу и крепкий чай варю…
В лесу прошла рябина мимо лета
И на прощанье запеклась в зарю.

* * *

Молчит сосна, молчит осина,
У леса обнажённый вид.
И за околицей рябина
Багряной ягодой кровит.

Но всё ещё восходит ярко
Сноп поднебесного огня,
И ярко-красная боярка
Иглой впивается в меня.

Спешу за осенью из лета,
Лечу вперёд или назад.
Как выстрелы из арбалета –
За мною ласточки летят.

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *