Таинственное дерево

Рассказ правдиво повествует читателям о неизвестном науке существе и его первооткрывателях.

Ислам ИСАКЖАНОВ

Белоснежные горы Ала-­Тоо ни с чем не сравнимы даже зимой, когда голубые тянь-шаньские ели, одетые в нарядные снежные шубки, одиноко и гордо возвышаются на склонах гор.
А чуть пригреет солнце, и тысяча блестящих зайчиков, переливаясь, ослепляют ели, делают их воздушными и прозрачными. Нежные сосульки, словно игрушки, повисшие на острых иглах, дрожат, ударяясь друг о дружку, наполняя ущелье нежным, едва уловимым малиновым перезвоном.
А он действительно малиновый. Во всяком случае, так считал Икрам и гордился этим открытием. Да-да, именно открытием, про которое знал только он один во всём селе, а может, и во всей стране. Шутка ли сказать – услышать звуки, которые до него не слышал никто и никогда, ни один человек в мире…
И у него дух захватывало от этой мысли, от этой таинственности, от этой волшебной мелодии гор, которую нельзя услышать, не взобравшись высоко на гору, и не откинув назад голову и, конечно, не зажмурив оба глаза. Которую нельзя слушать менее часа непрерывно, чтобы не пропустить еле уловимую нежную мелодию гор. И которую обязательно кто‑то да и прервёт. Вот и сейчас земля резко содрогнулась странным гулом. Это всегда страшно и всегда ­неожиданно, потому что никто никогда не знает, когда и где это произойдёт.
С протяжным гулким стоном горы снимают с себя белое покрывало, и страшный поток лавины с шумом и треском сметает всё на своём пути, никого и ничего не жалея, оставляя за собой тёмные изъяны каменистых скал.
«Икра-а-ам!..» – эхом пронеслось над ущельем вслед удалявшемуся снежному кому.
Свет проникал в юрту  через небольшое окошечко для дыма, сделанного в кошме у самого потолка. Маленький бешик , накрытый тёмным покрывалом, отсвечивал в полумраке. Корпоче , сложенные в стопку, одиноко возвышались у края стены, хотя края у юрты нет вообще, потому что она круглая.
Солнечный зайчик одиноко играл на единственной фотографии, висевшей у входа. Печь стояла прямо в центре юрты и испускала нежно-­серые облачка дыма.
– Сколько раз тебе говорила – не смей, не смей туда ходить… понял меня? Я тебя прошу, умоляю тебя, сынок.
Голос матери дрожал, и сквозь тихий плач слышно было, как трещит печь да шумит кипящий чайник.
А на фотографии отец – весёлый, молодой. Его все помнят таким, таким он остался навсегда. Икрам никогда бы и не видел отца, если бы не эта фотография, сделанная за год до того страшного случая, произошедшего в горах.
Тихо тикали настенные часы…
– Понимаешь, сынок… горы наши – они не только красивые… Ты ещё маленький, зачем ходить тебе туда?
Дед разглаживал седую редкую бородку, углубившись в свои мысли. Сказанное витало где‑то под потолком, было чужим и пахло как едкий дым.
– Ата , а отец любил горы? Он часто ходил туда?..
Сказанное вырвалось и не улетело, не смешалось, а кружило здесь, совсем рядом, наполняя юрту новым, каким‑то странным, но родным и знакомым содержанием – рождением джигита.
– Послушай, что расскажу тебе, видимо, пора настала.
Это рассказал мне мой дед, когда был я, наверное, как ты.
Давно это было. Тяжело тогда жили кыргызы. Детей женщины не рожали. Вымирало племя старой оленихи.
Обидели мы её сильно, вот и отвернулась от нас она.
Тяжело совсем стало, одни старики да женщины остались.
Вот тогда и отправился один юный джигит к верховьям гор, чтобы срубить на вершине ель, из которой нужно было сделать волшебный бешик.
Долго ли, коротко ли, но вот однажды пришёл он и принёс с собой люльку, а в ней маленький мальчик лежал…
Очень обрадовались все вокруг, да за радостью и не заметили, что юноша пропал.
Что случилось с ним, никто не знает до сих пор.
Только в народе говорят, что заколдовало его странное дерево. Пошёл он ведь обратно к нему да и не вернулся.
С тех пор каждую весну горы плачут о нём, обнажая от снега седую голову.
– Ата, так это был мой отец?
– Спи, сынок, кто знает, куда он шёл и зачем он это делал. Всё от Всевышнего дано, спи, родной.
А Икрам уже знал, что это был именно он, его отец.
И теперь, смотря на фото, чувствовал родное и близкое, чувствовал, что отец рядом и живой.
Ему вдруг показалось, что вот они стоят на горе вместе, запрокинув высоко головы, слушают волшебную мелодию, которая заполнила всё кругом. Ему казалось, что слышит смех отца, такой звонкий, радостный и родной.
– Если вы не пойдёте со мной, то я один пойду, понимаете, я же сам слышал… и дед что‑то молчит про это.
Икрам отошёл к концу окна старого сарая.
– Да, это надо исследовать. Может, это неизвестные науке шумы, а может, ещё что‑то… – Тынай вопросительно посмотрел на Исмана.
– А что, ребята, исследуем и в Москву напишем учёным, представляете, неизвестное науке, загадка природы, гипнотические звуки…
– Перестань трепаться, как балаболка, сам ты гипнозный. – Тынай кивнул в сторону Икрама, который совсем загрустил, стоя к ним спиной у окна, а может быть, плакал, только этого никто из его друзей не видел. – Вот что сделаем – снарядим экспедицию. – Тынай обрадовался своей высказанной так кстати идее.
– Экспедиция? А что это такое? Мы это ещё не проходили, – виновато выпалил Исман, самый младший из друзей и поэтому учившийся во втором, а не в третьем классе, как остальные.
– Не проходили – значит, пройдёшь. Экспедиция – это тебе… ну, в общем, это когда едой запастись надо, а главное, распределить, кто и что должен взять с собой, а то кто его знает, сколько придётся изучать этот опыт. И даже ночами и в мороз… Да ведь мы теперь уже экспедиция и должны уметь делать всё сами. Ты, Исман, риса возьми, Икрам возьмёт лепёшек и лука, а я картошки и верёвку постараюсь достать. Выступаем завтра рано утром, – уверенно сказал Тынай.
– Перед кем выступаем?
Исман вопросительно посмотрел на Икрама, потом на Тыная.
– Как перед кем? Ты что, не понимаешь или прикидываешься? Мы идём, а обычно так говорят – «выступать», – когда куда‑нибудь идут.
Тынай сердито посмотрел на Исмана, отрезав его дальнейшие расспросы…
На стол с шумом упали три альчика . Тынай, собрав их в кучу, накрыв ладонью, громко произнёс:
– Клянёмся держать всё в тайне, пока всё не узнаем сами…
– Клянёмся. – И сразу все три ладони накрыли костяные альчики ребят.
– А если кто проболтается, то пусть его альчик станет неметким и никогда не попадёт в цель… – с нетерпением добавил Исман. – И клятве ИТИ  будем верны. Аминь…
Дед подъехал к школе, детвора с шумом и гамом пронеслась вихрем мимо него.
Конец занятий – самое любимое время. Кто на санках, а кто на портфелях все скатывались вниз с поклонной горы, барахтаясь и падая в снежной кутерьме…
В школе никого не осталось, и в пустом кабинете третьего «В» тоже никого не было, кроме Валентины Николаевны – учительницы ребят.
– А Икрама сегодня не было на занятиях. Я подумала, заболел или что…
– Нет, нет, ничего страшного, прихворал маленько, дай, думаю, заеду, предупрежу… А вы, оказывается, сами всё знаете.
Дед тихо прикрыл дверь и торопливо зашагал по коридору светлой школы.
Ребята медленно и осторожно пробирались вдоль отвесного склона горы.
Несмотря на весну, снег был ещё глубокий, поэтому важно было идти очень осторожно, так как снежный наст мог сорваться и унести с собою вниз, в глубокое тёмное ущелье…
На поисково-­спасательной станции царила рабочая атмосфера, на первый взгляд, самая обычная, повседневная для службы, занимающейся спуском лавин и спасательными работами.
– Я Алабель… Я Алабель, – время от времени неслось в эфир. – Просим прекратить все работы, связанные с пуском лавин. Я Алабель, как слышите, перехожу на приём…
Несколько человек, склонившись над рацией, вызывали группу спасательного отряда, занятую спуском снежных лавин.
– Так, говорите, их трое? Думаете, пошли к Медвежьему склону? И, предположительно, в этом месте они могли начать восхождение?
Дед, склонившись над картой, смотрел, как что‑то прочерчивали, ставя красные крестики в каждом квадратике, отмечая места, где могут быть дети…
– Ай… – эхом отозвалось где‑то в горах.
Тёмно-зелёные ели, словно на параде, выстроились в длинные прямые ряды. Поблёскивая на солнце, они кружились у самого синего неба.
– Держись, я сейчас только укреплюсь немножко. – Верёвка резко натянулась, обжигая плечо, натягивалась всё сильнее и сильнее… – Держись, только держись.
Икрам упирался обеими ногами в глубокий снег, пытаясь найти под ногами твёрдый выступ скалы, а Тынай висел над пропастью.
– Я Алабель, я Алабель. Ветер юго-западный, возможны сходы лавин… Примите срочные меры по спасению детей…
Вертолёт уже дважды облетал склоны Медвежьей горы, где могли быть дети, но их нигде не было видно…
А они стояли у высоких елей, запрокинув головы, и жадно вдыхали запах хвои и сосен.
Нежная мелодия, еле слышимая внизу, здесь неслась широко, заполняя всё пространство белоснежных и величественных гор.
– Ата… ата… – плакал Икрам, слёзы крупинками скатывались по щекам, застывая крошечными бусинками.
Ребята стояли у высоченных елей и заворожённо слушали мелодию гор, гимн человеку, спасшему людей от вымирания.
– Я вспомнил, вспомнил, они пошли к таинственному дереву. В верховье голубых елей… Конечно, они там… там! – кричал дед, вбегая в комнату спасотряда.
Шум и рокот спускающегося вертолёта ребята встретили криками радости, размахивая своими шапками.
– Мама, мама, теперь я знаю, зачем отец ходил туда, в горы… Он же ходил за мной и люльку сделал для меня… и потом я знаю, знаю, зачем он ушёл в горы снова… Ты знаешь, как она поёт, наша ель, как ты, мамочка, он и хотел принести тебе её песню… А они все смеются надо мной и не верят, что это был мой отец!
– Да, сыночек, да, мой родной… это был твой отец.
Мать с сыном ещё долго сидели у огня, и их силуэты хорошо были видны на фоне узкого проёма полога юрты.