Жаркое утро 22 июня: Восточный форт
Андрей СКИЛУР-ХАЗИЕВ
Солнце ещё пряталось за горизонтом, и лишь восточная сторона ночного неба постепенно светлела. Молочно-белёсые паруса тумана расстилались, слегка колыхались над гладью Западного Буга и Мухавца. Стены казарм, заземлённые казематы и редуты, артиллерийские батареи, складские и хозяйственные постройки тёмной громадой замерли вдоль берегов и под кронами молчаливых деревьев. Обманчивая тишина будто ватным одеялом укутала все четыре острова Брест-Литовской крепости – Западный (Пограничный), Южный (Госпитальный), Центральный (Цитадель) и Северный (Кобринский). Крепость спала мирным сном, ведь на смену субботе спешило долгожданное для многих воскресное утро. Жаркое утро 22 июня 1941 года…
Дневальный по 3-й, учебной, батарее 393-го отдельного зенитного артиллерийского дивизиона красноармеец Андрей Пугачёв задумчиво взглянул на огонь керосиновой лампы. Ровно в полночь по всей территории крепости почему-то выключилось электроосвещение, аварийное не включили, в том числе и на Северном острове – в воинских частях Кобринского укрепления, и в их Восточном форту. Дневальному пришлось зажечь керосинку. Хорошо всё же, что старшина не забыл заправить лампу свежим керосином! Ведь так было положено по инструкции, а инструкции старшина уважал. Вот и пригодилась эта немного чадящая, но с довольно чистым стеклом лампа. Видимо, сам старшина её начистил или заставил сделать это кого-нибудь из рядовых солдат. А Пугачёву очень нужен был свет: он решил не терять времени попусту и написать письмо своей любимой девушке на родину – в село Новосельцево Тамбовской области.
Вот и последняя строка письма легла на бумагу. Андрей вложил письмо в конверт и написал на нём адрес. Поглядел на часы, висевшие в дежурном помещении: без пятнадцати минут четыре часа утра. За окном, в полумраке, чуть забрезжила розовая полоска рассвета. Пугачёв подумал, что его смена придёт только в четыре часа, у него есть время и можно успеть написать ещё одно письмо – маме. Но письма так и остались лежать на столе. Их поглотил ветер войны…
Оглушительный, громоподобный звук прорезал тишину. Где-то что-то сверкнуло, и стены казармы жалобно задрожали. «Наверное, гроза, – подумал дежурный по дивизиону начальник связи лейтенант Андрей Домиенко. – Ещё с вечера парило, да и старшина, опытный вояка, сразу сказал, что пахнет грозой». Но тут раздался второй удар, потом третий… В окнах вылетели стёкла, осколки разлетелись по комнате. Лейтенант подбежал к окну и выглянул: в сумраке раннего утра он увидел летящие по небу многочисленные самолёты. Разглядеть, чьи они, не было возможности – слишком ещё темно. Но через секунду-вторую всё прояснилось: с омерзительным, устрашающим воем с неба, как горох, посыпались бомбы. Взрыв! Ещё взрыв, ещё… А это уже не бомбовые удары, это артиллерия! Домиенко – артиллерист, он знает, как звучат разрывы снарядов.
Сплошной гул орудий, завывание и грохот авиационной бомбардировки, огненные в полумраке вспышки сотрясали землю. Взрывы, будто удары гигантским молотом, накрыли Брестскую крепость. Они несли разрушение, страх и панику. Восточный форт, состоявший из двух подковообразных редутов – внешнего и внутреннего, – весь в земле, его трудно разбомбить, но и он зашатался.
Красноармейцы-зенитчики в казармах попрыгали с двухъярусных нар, крутили стрижеными головами:
– Что это, братцы? Что случилось? Немецкая провокация?
– Да артиллерийский склад, наверное, рвануло! Мало ли у нас головотяпов и разгильдяев!
– А может быть, это землетрясение? У нас в Алма-Ате такое часто бывает.
Но удары всё чаще, всё оглушительнее. С потолка сыпалась штукатурка.
– Война это, вот что! – веско сказали старослужащие. – С немцами война. Скоро ждите гостёчков, пойдут они на нас в наступление!
Многие из них прошли советско-финскую войну, они хорошо знали, что такое артподготовка и авианалёт перед атакой.
– Дивизион, в ружьё! Это не провокация, это война! – ворвался в казарму дежурный офицер лейтенант Домиенко. – Старшина, раздать оружие и патроны!
Наблюдатель отделения разведки красноармеец Владимир Быков, как и его товарищи по взводу управления 3-й огневой батареи, кинулся к пирамиде с карабинами, выхватил свой родной, образца 1938 года, и запасся от старшины патронами. Никто уже не сомневался: проклятые германцы, фашисты напали на Советский Союз. Но в голове Быкова всё равно крутилась мысль: «Как же мы такое допустили?.. Нам же в газетах и по радио всё время твердили, что у СССР с Германией пакт о ненападении, что мы дружеские страны и нам никак нельзя поддаваться на провокацию…»
Откуда-то, скорее всего из домов комначсостава, где проживали многие командиры 393-го зенитного артдивизиона, примчался командир 1-й огневой батареи старший лейтенант Сергей Шрамко. Он сразу взял на себя организацию отпора врагу. По приказу комбата Шрамко бойцы разных подразделений дивизиона заняли оборону у окон обоих этажей казармы. В соседних казармах происходило то же самое. К зенитчикам присоединилась и находившаяся по соседству транспортная рота 333-го стрелкового полка.
Артиллерийский обстрел крепости – артподготовка перед вторжением в её пределы – стих внезапно. Исчезли и немецкие самолёты-штурмовики Ю-87. В наступившей тишине раннего утра слышался треск полыхавших домов командного и начальствующего состава. В горящих конюшнях обречённо ржали лошади, в повреждённых складах рвались боеприпасы, в автопарках – автомобильные бензобаки и бочки с горючим. Над Кобринским укреплением, надо всем Северным островом клубился чёрный удушливый дым. Что происходило в других частях крепости, отсюда, из Восточного форта, видно не было, но и там пальбы и взрывов пока не слышалось.
А вот и «гостёчки»: словно привидения, они возникли из тумана и полутьмы утренней зари. Серые, мышиные фигурки появились в створе ворот, ведущих во двор внутренней «подковы» – редута Восточного форта. Молча, короткими перебежками, пригнувшись, они начали быстро приближаться к казармам. У Быкова вдруг замерло, заныло сердце, во рту будто наступила засуха, державшие карабин руки дрожали. Он первый раз в жизни видел живых немецких солдат. «Как же я буду стрелять по ним? Ведь это же не фанерные мишени, по которым нас учили выпускать пули и снаряды, это же живые люди! – лихорадочно, с трепетом в душе думал Владимир. – Ну да, они – непрошеные гости, они – враги, посягнувшие на священную советскую землю. Да, я – красноармеец, я давал присягу защищать Родину до последней капли крови, но я ещё никого не убивал! Как же так…» Краем глаза он видел, как елозит локтями по подоконнику, водит из стороны в сторону винтовкой Мосина боец слева, как нервничает, целится между оконных рам боец справа. Это его товарищи по 3-й батарее телеграфист Женя Архипов и «огневик», воин огневого взвода, Андрей Пугачёв. Видать, тоже сомневаются… Но, слава богу, всякие несвоевременные и трусоватые мысли всегда есть кому прервать.
– Огонь! – скомандовал старший лейтенант Шрамко.
Быков, как учили, мягко и неспешно нажал на спусковой крючок: карабин немного дёрнулся в его руках и выплюнул из ствола горячую пулю. Со всех сторон, изо всех окон грохнул дружный залп. Владимир целился в толстого и заметного немца с ранцем за спиною, и тот, кажется, упал. «Ага, попал! Будешь к нам ещё ходить… Отходился… И совсем это не страшно – убивать врагов. Ведь врагов же…» – пронеслось в голове у Быкова. Он резко повернулся к одному соседу, потом к другому.
– А что, ребята, вот так и будем их бить! Этих гитлеровских ублюдков! – с энтузиазмом произнёс артиллерийский разведчик.
Пугачёв уже снова целился, готовился выстрелить, а Женя Архипов взглянул на Быкова так, как смотрят на сумасшедшего.
– Ну чего скалишься-то? Рано радоваться, всё ещё впереди!
Как бы ему в ответ по оконной раме вдруг хрястнула пуля, оторвала от её края щепку и вонзилась в кирпичный проём. Стёкла жалобно звякнули и рассыпались на полу. Немцы залегли и открыли по зенитчикам автоматный огонь. Быков на всякий случай присел и спрятался за стеной. Кого-то ранило, один боец рухнул замертво. Их оттащили по коридору подальше от окон.
И тут из дверей казармы во двор выбежал старший лейтенант Шрамко. Он выхватил из кобуры ТТ, поднял его над головою и крикнул:
– Красноармейцы, бойцы! Примкнуть штыки! За Родину, за Сталина, вперёд! За мной, в атаку!
Владимир Быков уже ни о чём не думал, он просто привык подчиняться воинской дисциплине и приказам командиров. Вместе со всеми он бросился на первый этаж – к выходу из казармы. Из окон первого этажа выпрыгивали бойцы. Все бежали за Шрамко, а он левее и впереди всех – с непобедимой решимостью в лице, стреляя на ходу из пистолета.
Немецкий ручной пулемёт заработал внезапно, когда густая толпа красноармейцев уже пробежала метров тридцать в сторону врага. Он строчил, как швейная машинка – безостановочно, деловито, и его очереди прошивали людей насквозь. Будто скошенные снопы, бойцы валились на замощённый, но с утра замусоренный битым кирпичом, изрытый вражескими миномётами внутренний двор подковообразного Восточного форта. И первым упал Сергей Феодосьевич Шрамко. Пробегая мимо него, Быков видел тускнеющие глаза старшего лейтенанта, его пальцы конвульсивно сжимали оружие, на груди расплывалось кровавое пятно.
– Ах, суки! Ну держитесь, фашистские морды! Вперёд, братцы! Ур-ра-а-а! – угрожающе заорал, даже зарычал один из старослужащих.
– Ура-а-а! Ура-а-а! Ура-а-а! – прокатилось по рядам бегущих.
Древний боевой клич славянских воинов, отважных русских витязей словно окрылял атакующих, добавлял им сил и внушал ужас врагам. Когда бойцы-зенитчики добежали до ворот, где таился штурмовой отряд гитлеровцев, лишь немногие из немецких солдат посмели вступить с ними в рукопашную схватку. Их смели почти мгновенно, большинство предпочли ретироваться.
Владимир Быков, утирая пот с раскрасневшегося лица, рассматривал трофейный немецкий автомат. Он достался в рукопашном бою, в котором зенитчик заколол штыком немецкого ефрейтора. Красноармейца мутило, и он старался не глядеть в сторону мёртвого тела, распластавшегося у его ног.
– Тошнит, небось, а? Ты не соромись, хлопец, сховайся в сторонку и освободи желудок. В першем бою, хлопец, такое часто бувае, – сказал старшина-хохол.
Владимир не хотел выглядеть слабаком и всячески сдерживал рвотные позывы. Чтобы хоть как-нибудь отвлечься, он спросил старшину Николая Павленко:
– И как пользоваться этой штуковиной? Я такую ещё не видел…
– Да мало ли чего ты не бачил, Быков! Ничого, научишься, в бою германское оружие точно тебе пригодится, – ответил старшина и крикнул: – Хлопцы, собирайте у германца оружие! Тягайте всё в наши казармы!
Красноармейцы вернулись на исходные позиции, в форт. У некоторых, как у Быкова, появилось трофейное оружие – автоматы, карабины, штык-ножи, гранаты с длинной ручкой.
– Слушать меня! Ввиду гибели комбата Шрамко беру командование на себя! – объявил вдруг сержант Барух Букенгольц.
С командиром отделения разведки взвода управления 3-й огневой батареи никто не спорил. Все понимали: если нет офицеров, в командование могут вступать младшие командиры, а Букенгольца знали как образованного и инициативного сержанта, тем более что Барух сам взваливал на себя тяжкую ответственность.
– Занять позиции на внешнем валу форта! Окопаться! – приказал Букенгольц.
Зенитчики выполнили приказание сержанта и подготовились к обороне – выкопали на земляном валу вокруг Восточного форта окопы, заняли их. Вскоре пришёл начальник связи лейтенант Домиенко и, как старший по званию, возглавил оборонительные рубежи дивизиона. Немцы окопались внизу, вокруг внешней «подковы» форта, постреливали из автоматов и карабинов. Кроме того, они установили пулемёты в захваченной ими санчасти 125-го стрелкового полка, как раз напротив ворот во внутреннюю «подкову», где недавно была отбита их атака, и начали обстреливать позиции советских солдат из этих пулемётов, а затем из миномётов. Когда мины стали рваться на валах Восточного форта, там появились первые раненые, сержант Букенгольц снова подал голос:
– Все вниз, в укрытие!
Когда вражеский огонь стих, в Восточный форт пробрались те, кто не смог прорваться из крепости через Северные ворота и был вынужден оставаться на территории Кобринского укрепления. Среди них было несколько десятков красноармейцев из разных частей, младшие командиры, политруки, а также множество гражданских – жёны, дети и пожилые родители командиров. Женщины во главе с военфельдшером лейтенантом медицинской службы Раисой Абакумовой сразу же принялись перевязывать, поить и кормить раненых, подростки помогали набивать патроны в пулемётные ленты. Вновь прибывшие надеялись на спасение среди толстых и засыпанных землёй стен форта, думали дождаться прибытия подмоги из Брест-Литовска. Ведь не могло же быть ничего другого, ну кто мог представить себе, что Красная армия бросит на произвол судьбы окружённый гарнизон Брестской крепости?! Одно было плохо: немцы разрушили в крепости водопроводную систему, лишили её защитников воды, и очень скоро жажду ощутили не только раненые, но и все остальные. От жажды у многих мутился рассудок.
– Беру командование гарнизоном форта на себя! – объявил пришедший с группой бойцов и командиров майор из пехотной части.
Это был командир 44-го стрелкового полка Пётр Гаврилов. Как опытный пехотинец, он осмотрел оборонительные рубежи защитников форта и усовершенствовал их. По его приказу из складов были доставлены боеприпасы, солдаты ещё больше углубили свои окопы на земляных валах и соединили их траншеями, ходами сообщения, из них были устроены, пробиты в земле и кирпичных потолках потайные лазы внутрь казематов. Теперь бойцы могли быстро перемещаться из одного места обороны в другое, эвакуировать раненых, разные подразделения сообщались друг с другом, а во время немецких обстрелов можно было спасаться в подземных укрытиях. Возле всех окон в двухэтажной казарме внутренней «подковы» Восточного форта залегли воины с ручными пулемётами и винтовками. Они держали под обстрелом ворота – «концы подковы», где ещё вчера, в мирное время, был КПП. К 8:00 гарнизон Восточного форта, хорошо вооружённый и готовый к бою, полностью контролировал все подходы к своим позициям, гитлеровцы это поняли и взяли паузу, на время куда-то попрятались.
Связисты зенитного артдивизиона обеспечили линию обороны телефонной связью, со складов доставили рацию, и майор Гаврилов составил первое радиодонесение в штаб 42-й стрелковой дивизии, в штаб 4-й армии.
– Лейтенант! Кто у вас может работать на рации? Есть таковые? – обратился майор к Домиенко.
– Так точно, имеются! Вот, например, боец Головешкин, – отрапортовал начсвязи зенитного дивизиона лейтенант Андрей Домиенко.
По вызову явился красноармеец Алексей Головешкин – радиотелеграфист взвода управления дивизиона. Симпатичный, сероглазый, с чувственными губами, простой тамбовский парень из деревни Можаровка Кирсановского района, Лёша считался одним из лучших в своём радиоотделении. Владимир Быков хорошо его знал – их вместе призывали из Тамбова, где Головешкин трудился на каком-то предприятии.
Трофейные немецкие часы на руке у кого-то из сержантов показывали 8:30. Солнце поднялось над остатками превращённых в уголь деревьев, над пылающей вдалеке Цитаделью – стало хорошо видно, как там горели так называемые кольцевые казармы, пограничная застава, здание Инженерного управления, костёл и Белый дворец. А ещё там трещали пулемёты и бухали артиллерийские орудия – шёл смертельный бой. И в этот момент немцы опять обрушили на крепость, в том числе и на её Северный остров, всю свою нерастраченную злобу, всю мощь штурмовой артиллерии и авиации. Казалось, что сам дьявол со сворой хохочущих огненных чертей десантировался с неба, будто наступил апокалипсис: оглушающий гул, жуткий рокот и дикий вой, чёрный удушливый дым, безудержный смерч из пламени и смерти. Земля стонала и ходила ходуном, защитники Восточного форта вынуждены были покинуть окопы и траншеи и спуститься в глубокие подвалы. Там можно было немного отвести душу, поговорить. В одном из помещений встретились друзья-зенитчики.
– А что, земляки, они ведь снова полезут на нас, как только закончится вот эта бодяга! – не без оснований предположил бывший тамбовский токарь, а ныне «огневик» из 3-й батареи Аверьян Бычков.
– Как пить дать полезут. А что им, этим гансам поганым, остаётся? Мы же не сдаёмся и не сдадимся. Чёрта лысого им, Красная армия скоро даст им отпор и выручит нас, – заявил Борис Антонов, наводчик из разведотделения 1-й огневой батареи, выпустив в потолок облако махорочного дыма.
– Ну да, вы там, в вашем Котовске, все такие упёртые, вас ничем не сломить. Коли уж дерётесь, так до упаду, из сопатки капает, а туда же – грудь колесом, герои! – съехидничал ещё один «огневик» из 3-й батареи, ефрейтор Алексей Бабаев.
– А ты, Лёша, чего-то против котовских имеешь, а? Или против 1-й батареи бочку катишь? – поинтересовался товарищ Антонова по разведке и взводу управления, дальномерщик Саня Телешев. – Вон Володя Быков тоже из артиллерийской разведки, но он ведёт себя скромно, никого не подначивает. Хотя он сегодня одного немца штыком так проткнул, что прямо любо-дорого. Я сам видел.
Быков промолчал, но тут в разговор вклинился Алексей Кузнецов – они дружили с Владимиром и жили в Тамбове недалеко друг от друга, но служить им пришлось в разных подразделениях: Быкову в 3-й, а Кузнецову – во 2-й батарее, хотя по одной специальности. Он сказал:
– Хватит вам, братцы, про ерунду говорить. Лучше бы нам подумать, как встретить вдругорядь немчуру. Я вот вспомнил, у нас же был на складе спаренный, четырёхствольный зенитный пулемёт. А не достать ли нам его? Вот тогда нам будет чем отбиваться от гадов.
У Бабаева загорелись глаза:
– Ну не зря же ты у нас, Антоныч, старший наблюдатель отделения разведки! Наблюдательный ты очень! Конечно, есть там, на складе, одна ЗПУ – зенитная пулемётная установка. Мы совсем про неё позабыли! Давайте откроем склад и заберём её.
Пока продолжался обстрел форта, зенитчики организовали доставку ЗПУ из склада в подвале на второй этаж казармы. Нашлись и ленты с патронами. Четырёхствольный зенитный пулемёт типа «Максим» угрожающе смотрел из окна в сторону двора и ворот, откуда опять ожидалась немецкая атака. Подошёл лейтенант Андрей Домиенко, отвечавший по приказу майора Гаврилова не только за связь, но и за обеспечение оружием и боеприпасами – за боепитание.
– Кто будет обслуживать это орудие, эту зенитную установку? – сразу спросил он.
Артиллеристы, зенитчики-тамбовцы переминались с ноги на ногу.
– А из нас никто не умеет, нас не обучали обращаться со спаренными пулемётами, – честно признался Алексей Кузнецов – Антоныч.
– Оно понятно, если речь идёт о разведчиках из взвода управления огнём, о Быкове, Антонове и Кузнецове, это не их служба, но как же вы-то, товарищи Бабаев и Бычков, бойцы огневых отделений, не умеете стрелять из ЗПУ? – раздосадовался Домиенко.
– Да вот так получилось: не успели пройти обучение, – виноватым голосом ответил Бычков.
Вдруг из темноты казармы к окну шагнул воин в изорванной и окровавленной форме пограничника. На глазах его сверкали слёзы.
– Дайте мне попробовать, я сумею управиться с зенитной установкой! Мне ненависть к врагу поможет… – негромким голосом, но решительно произнёс пограничник и упрямо мотнул перевязанной головой без фуражки. – Я, младший лейтенант Ануфриев, это говорю, а моё слово – кремень…
Домиенко уже встречал этого раненого, много уже пережившего в первый же день войны пограничника. Он махнул рукой:
– Принимайте команду, Ануфриев, и научите своей науке наших артиллеристов.
Когда новая лавина немецкой штурмовой пехоты опять ринулась на Восточный форт, во дворе внутреннего редута («подковы») их ожидал сюрприз: шквал огня из счетверённой зенитной пулемётной установки буквально скосил первые ряды наступавших. Крупнокалиберные пули легко пробивали каски, дробили черепа, перерезали пополам тела иноземных захватчиков, спасения от них не было.
– Нате вам, гадёныши, получайте! Это вам за наших пограничников, это вам за их жён и ребятишек! – цедил сквозь зубы младший лейтенант Ануфриев.
Алексей Антонов только успевал подавать пограничнику новые пулемётные ленты, а Владимир Быков, Борис Антонов, Евгений Архипов, Андрей Пугачёв, Алексей Бабаев и другие артиллеристы-зенитчики забрасывали врага «феньками» – гранатами Ф-1. Но вот удар немецкого миномёта достиг цели – ударной волной Ануфриева отбросило в одну строну, Кузнецова – в другую. Четырём же спаренным «Максимам» – хоть бы хны! К зенитной установке подбежали бойцы
393-го зенитно-артиллерийского дивизиона.
– Ну чего, ребята, смотрите? – первым очнулся младший лейтенант. – Беритесь за орудие, учиться лучше всего в бою!
Через минуту к ЗПУ встали новые пулемётчики, они очень быстро освоили новое для них оружие. Оно стало настоящим спасением для всего гарнизона Восточного форта, немцы панически боялись зенитной установки и отказывались открыто атаковать двор внутреннего редута. Но теперь они усилили огонь своей артиллерии, в том числе от захваченных ими домов командного состава.
– Ну а что же мы? Мы разве не артиллеристы? – спросил старшина Николай Павленко, отпуская рукоятки ЗПУ.
Участвовавший в отражении вражеской атаки, тоже научившийся стрелять из счетверённого пулемёта лейтенант Домиенко не возражал.
– Да, нужно выбить немцев из домов комначсостава. Это облегчит наше положение, – сказал он.
Решили быстро: ефрейтор Алексей Бабаев со своим огневым отделением, а также добровольцы-разведчики – наводчик Борис Антонов и дальномерщик Александр Телешев – проберутся в артиллерийский парк зенитного дивизиона, к своим 76-милиметровым зенитным пушкам. Артпарк находился всего в нескольких сотнях метров восточнее форта, но всё это расстояние простреливалось немцами.
– Айда, бойцы! Как говорится, Бог не выдаст, свинья не съест! Рискнём – добежим и дадим этим германским скотам по мордалам! – повёл за собой красноармейцев ефрейтор Бабаев.
Зенитчики объявились совсем неожиданно для немцев: средь бела дня они дружно, одномоментно скатились с земляного внешнего вала Восточного форта и так быстро побежали, петляя, к артиллерийскому парку, который враг почему-то не успел уничтожить (видно, берегли для себя), что гитлеровские пулемётчики просто не успели как следует прицелиться. Но град пуль всё же понёсся вдогонку смельчакам, хотя и запоздало. Но вот красноармейцы уже возле сиротливо стоящих, никем не охраняемых пушек (охрана или погибла, или разбежалась). В снарядных ящиках оказалось всего несколько боезарядов.
– Ну что ж, братья-славяне, будем бить тем, что имеем. Заряжай орудия! Телешев, определи расстояние до цели, Антонов, наводи на цель!
Забегали подносчики снарядов, заряжающие приготовили пушки к стрельбе, а Саша Телешев и Борис Антонов выполняли свою привычную работу.
– Прямой наводкой! Беглым! Огонь! – скомандовал Алексей Бабаев.
Со второй попытки снаряды легли рядом с домами, в которых ещё ночью жили семьи командиров из разных частей Брестского гарнизона, и не только из крепостного военного городка. Очень скоро немцы покинули разрушенные и горящие здания. Когда кончились снаряды, Бабаев отдал приказ отступить в Восточный форт. Практически без потерь зенитчики вернулись в расположение своей части.
– Молодцы, ребята, навели шухер, поприжали немчуру! Гаврилов приказал мне объявить вам благодарность, потому что наши командиры и политруки все заняты другими делами, воюют, – встретил их рядовой Владимир Быков…
Утро заканчивалось, близился полдень, но гитлеровцы никак не могли успокоиться. Первый день штурма Брест-Литовской крепости скоро подойдёт к концу, а успеха нет – во всех частях крепостного гарнизона идут упорные и кровопролитные бои, немцы несут большие потери в Тереспольском укреплении и в Цитадели, даже на Госпитальном острове (Волынском укреплении) слышна пулемётная стрельба – там оказывают сопротивление курсанты полковой школы советского 84-го стрелкового полка и медики. По этим причинам в небе над Брестской крепостью в какой уж раз за день загудели напичканные бомбами, с крестами на крыльях и фюзеляжах штурмовики Ю-87. Пользуясь отсутствием истребителей РККА и зенитного огня с земли, они безнаказанно принялись превращать фортификационные сооружения, казармы и другие здания в руины. Правда, немецкие лётчики помнили, как ещё утром один из их самолётов был сбит зенитным огнём, как был уничтожен аэростат с артиллерийскими корректировщиками, и поэтому предпочитали не слишком-то снижаться над непокорной крепостью. Такого опасения им не приходилось испытывать ни во Франции, ни в какой-нибудь Норвегии или в Польше…
Но с Восточным фортом ни авиация, ни артиллерия, ни пехота Гитлера в этот день так и не справились. Вывешенный над одним из валов небольшой красный флаг не удалось сбить – он заново поднимался каждый раз, после каждого обстрела и бомбометания и упрямо, как вызов врагу, развевался над дымящейся, изуродованной взрывами твердыней. В первое же утро Великой Отечественной войны пробитый пулями и осколками, обожжённый огнём алый стяг не просто стал святым знаком жертвенности – нет, он реял как символ жизни, как символ непокорённой Брестской крепости, символ непобедимости советского солдата.
Февраль 2026 г.
