Иван Пущин
Иван Иванович (Большой Жанно) был совершенно замечательный человек.
Он имел счастливый нрав и светлый ум.
Т. е. полную доброжелательность к окружающим, а также некое внутреннее благо равновесия.
Причём с детства.
Семья была многодетная, предки высокородные (дед – адмирал с «Андреем Первозванным», отец – генерал). Всего детей было одиннадцать, и отношения в доме были хорошие. Только мать болела душевным расстройством.
Жанно отправили в Царскосельский лицей, где он стал учиться наукам, рассуждать о правах людей и благосостоянии. Учился не «так себе», а очень хорошо, первых мест не хватал только из-за скромности.
Из стен лицея он вынес дух товарищества и дружеские связи. Пушкин стал его другом с одиннадцати лет, а это уже целый мир. Этот мир поэт потом назовёт так: «Мой первый друг, мой друг бесценный!»
После лицея он поступил в лейб-гвардию Конной артиллерии, а потом бросил армейскую службу и стал… судьёй Судебной палаты.
Человек, принадлежащий высшему свету, но занимающийся юридической практикой, – это был нонсенс, хоть и имел под собой идею: поднять службу до своего общественного статуса.
В это же время начинается «декабризм». А как иначе, когда «злой порядок вещей» и «надо что‑то делать, господа!». Что? Фер‑то ке?
Пишут конституцию! О!
Лунин о цареубийстве. Страшно!
Но все отважные, просвещённые, успешные. Идеи благородные. Красивые. «Звезда пленительного счастья!»
Вот так и подкатило 14 декабря, когда пришёл наш Жанно на площадь с другом, а там никого нет. И долго они ходили, продрогли, вернулись домой. Потом снова пошли. И только тогда там начала разворачиваться эта драма. Это соблазнение малых, что «убьём царя», и сразу всем счастье большое и просвещённая республика («братья меч отдадут»).
Всё вышло мучительно.
Иван Иванович был взят под стражу 16 декабря (а мог убежать, ему лицейский друг Горчаков паспорт предлагал и содействие), но он остался. И сел в одиночку Петропавловской крепости, где через стенку перестукивался с Бестужевым.
Вёл себя на допросах достойно, лишнего не сказал (у него самые маленькие протоколы). «Не проявил участия ни в заговоре, ни в самом бунте, а приобрёл черты декабристской святости» (Гастфрейнд).
И получил сначала «смертную казнь», а потом каторгу бессрочную, а уже потом «помиловали» до 20 лет в Сибири.
А ему было только 27 лет.
Пущин в Сибири был своего рода центром, куда стягивались нитки информации и деньги. Ибо жили они общим финансовым «котлом», которым и распоряжался наш Иван Иванович. А письма на почтовых в Сибири идут долго. Потому писать надо постоянно. Тысячи писем написал он, соединяя товарищей и поддерживая их в трудную и крайнюю минуту. Не только словом, но и делом.
Его переписка в Сибири огромная, и надо сказать, что чувство юмора, лёгкость пера – это не самое основное. Самое основное – понимать бытовую сторону жизни, но не до смерти на неё обращать внимание, проявлять нелицемерное сочувствие к окружающим. И кстати, он ещё учительствовал там.
В 40 лет он стал отцом, хотя и в браке не состоял. Признал дочку Аннушку. Опекал её.
Иван Иванович был очень хорош собой, возможно, мать Аннушки влюбилась, а он не смог отказать. (Есть такой тип мужчин – пожалеть…) Потому что ровно через шесть лет история повторилась. В дом приехала истерическая вдова Кюхельбекера, и случилось то, что случилось: она забеременела и родила мальчика Ванечку! А сама уехала к родителям, в Сибирь. Грудной Ванечка остался с Пущиным. Вот только записать его на имя отца было нельзя. Существовал специальный закон про детей декабристов.
Пущин своих дочку и сына любил и много усилий положил, чтобы выучить, хотя воспитывать в полной мере не мог. Они даже папой его не могли называть, а только дядей.
К тому же он был небогат. И постоянно болел.
В 30‑х годах в Сибири он сблизился с семьёй генерала Фонвизина и его женой Натальей Дмитриевной.
Они находились в постоянной переписке и иногда навещали друг друга.
Наталья Дмитриевна, умная, активная, но сильно романтичная, считала себя прообразом пушкинской Татьяны. Потому что эту историю (про неё!) рассказал Пушкину, как ни странно, сам Пущин. А именно: сюжет с письмом человеку, в которого она влюбилась, отказ из-за бедности, затем замужество (генерал!), встреча на балу с «обидчиком». Ну и её ответ. Правда, Наталья Дмитриевна мужа всё‑таки любила, детей от него рожала. Но вот втемяшилось ей в голову, что она и есть Татьяна Дмитриевна Ларина. И письма к Пущину она подписывала «Таня». Ну и он в эту игру играл либо был уверен, что «буду век ему верна» – это про неё.
Когда истёк срок поселения (и муж Фонвизиной умер), то она практически сама сделала Пущину предложение. Так состоялся их брак. Думается, что по любви.
Иван Иванович бы не стал из-за комфорта и богатства жениться. Не тот случай.
Наталья Дмитриевна – надёжный друг, нежный, а он это ценил, хоть она и детей его не любила.
А в чём же «странность любви», спросят меня.
В переписке Пущина есть несколько коротеньких записок, где он просит отыскать дочку Рылеева, казнённого поэта и декабриста, которого он вовлёк в общество.
Зачем ему Настенька Рылеева? Оказывается, он занял у её отца деньги и искал её, чтобы отдать. Через 30 лет. И отдал.
И вся странность его любви в этом случае. В благородстве отношений.
Потому и было у него в ссылке прозванье «Маремьяна-старица обо всех печалится».
Но если вчитаться в его «Записки о Пушкине», то там и есть искры настоящей любви.
Вот он едет к другу в Михайловское, лошадь по брюхо в снегу, ямщик аж свалился, заезжает во двор неубранный, Пушкин выскакивает в рубашке на крыльцо, начинают обнимать друг друга: один в шубе заледеневшей, другой в исподнем практически. И такая радость!!! И читает Пушкин в первый раз «Горе от ума», и говорит, что Чацкий не умён, а Грибоедов очень умён… И они счастливы.
И вот в ссылку привозят послание Поэта любимому Жанно:
Мой первый друг, мой друг бесценный!
И я судьбу благословил,
Когда мой двор уединенный,
Печальным снегом занесенный,
Твой колокольчик огласил.
