…ПРОСТО БЫЛА ВОЙНА
Несколько дней жаркого лета 1942 года

Евгений Решетов

Родился 5 июля 1958 года в Севастополе,
Образование высшее, в 1981 году окончил дневное отделение Симферопольского государственного университета (ныне Крымский федеральный университет им. В. И. Вернадского), по специальности – историк.
Об авторе: профессиональный историк, автор исторических научных исследований и публикаций. Специализация: историческая проблематика отечественной и зарубежной истории первой половины ХХ века по крымским и севастопольским материалам и документам.

---

ЮЛИЙ ЦЕЗАРЬ
(глава из романа)

– Ecco un altro pacchetto di documenti , – итальянский морской офицер протянул русским потрёпанную стопку технической документации. Мятые бледно-­фиолетовые листы светокопий чертежей большого формата с прорисовками контуров белыми линиями.
Большевистские командиры, разложив бумаги на столе корабельной кают-компании, придирчиво, не пропуская ни одного листа, изучали потускневшие, выгоревшие от времени чертежи.
– Negli anni di parcheggio al porto di La Valetta, senza equipaggio e senza adeguato servizio, forse qualcosa non è rimasto. Soprattutto dopo che gli inglesi hanno gestito… 

В феврале 1949 года в албанском порту Влёра кадровые моряки бывшей Regia Marine передавали военной делегации победителей от коммунистической России линкор Giulio Cesare в счёт контрибуции.
На чёрных мундирах русских моряков ровными горизонтальными рядами висели яркие разноцветные колодки многочисленных боевых наград. На другой стороне кителей – коммунистические боевые ордена с профилями вождей. Гражданские русские переводчики растерянно осматривали документы. Один из них в сердцах, с нескрываемой болью тихо сообщил старшему офицеру:
– Из нас никто не владеет итальянским техническим, тем более специальной морской и военной терминологией. Извините, но, похоже, для перевода документации мы совершенно бесполезны.
– Товарищ командир, – прикладывая руку к козырьку, решительно обратился стремительно вошедший в каюту русский офицер с не­скрываемым разочарованием на лице, – после предварительного осмотра объекта докладываю: состояние корабля ужасное! А также: камбуза нет, провизионные камеры малы и не рассчитаны на длинный переход. Кубриков для экипажа нет, только установленные впритык трёхъярусные койки очень малого размера, расположенные в двух проходных каютах, и только для свободных от вахты. Отопления нет. В помещениях под главной палубой, на подволоке, переборках и бортах отсутствует не только теплоизоляция, вообще какой‑либо настил. Голый металл. В каютах дождь от обильного конденсата. Итальянский старпом сообщил, что во время стоянки в порту экипаж, кроме вахты, списывался на берег. Проживали в казармах, там и питались. Их театр военных действий ограничивался коротким плечом тёплого Средиземноморья. Условия быта принесли в жертву ради скорости, запаса топлива и боекомплекта. В крюйт-камерах переборки из тонких алюминиевых листов. В дополнение – под надстройкой отсутствуют поперечные переборки, трубопроводы пожарной системы запустить не удалось. Вывод – техническое состояние неудовлетворительное, экипаж разместить негде, линкор к переходу в Севастополь не готов. Доклад окончен.
Русский командир хмуро кивнул ему, приглашая жестом сесть на диван рядом с собой.
– …Визуальный осмотр показал, что корпус корабля сильно оброс водорослями и ракушкой, – негромко откашлявшись, сказал седоусый, с бородкой клинышком, интеллигентного вида гражданский инженер-­конструктор. А затем с нескрываемым восхищением добавил: – Но зато какие обводы силуэта! Какое изящество линий! Вид стремительный! Сразу чувствуется скорость! При хорошей энергетической установке узлов 30 точно даст!
Капитано ди корветта Джулио Карпини, скрестив на груди руки, стоял в группе передающих линкор итальянских офицеров, внимательно осматривал русских, цепко выхватывая из их речи иногда понимаемые им кое‑какие слова. Лицо одного из русских показалось ему знакомым. Чуть поодаль от всех стоял пожилой капитан-­лейтенант. Худощавый, с сутуловатой спиной, без какого‑либо намёка на воинскую выправку, с землисто-­серыми впалыми скулами, с редкими седыми волосами, едва прикрывающими макушку. Особенно заметны были глубокие морщины, делающие его облик особенно печальным. Невольно шевеля губами, отрешённо весь ушёл в изучение чертежей систем вооружений удачно модернизированного перед вой­ной итальянского линкора. Слегка продвинувшись вперёд, Джулио незаметно, через плечо соседа наблюдая за русским и всматриваясь в перелистываемые им бумаги, пытался увидеть, что же именно его так заинтересовало.
Всё понятно. Придирчиво изучает вооружения. Глянул на орудия главного калибра. Пролистывает. Схема артиллерийских элеваторов. Не то. Погреба боезапаса. Тоже не то. Система пожаротушения. Перелистывает. Следующие листы. Корабельные зенитные установки. Также, особо не задерживаясь, пропускает. Листает. Листает. Погреба глубинных мин. Подъёмники, протяжно-­ленточный механизм, метательные катапульты. Листает. Торпедные аппараты? Да. Они! Застыл. Близоруко щурясь сквозь толстые стёкла круглых очков, неслышно шепча губами, вчитывается в итальянский текст, ведёт узловатым пальцем по выцветшей ветхой схеме, постоянно сверяясь с цифрами в таблице в правом нижнем углу.
«Где же я его видел?»
– Товарищи, разрешаю курить! – русский командир достал плоскую зелёную картонную коробку папирос «Герцеговина Флор» с золотым тиснением на крышке. Кают-компания постепенно наполнилась сизым табачным туманом. Русские дымили ароматными папиросами. Итальянцы курили лёгкие американские сигареты. Немного расслабившись, незаметно завязали осторожный общий разговор. Лишь только пожилой капитан-­лейтенант, подняв домиком четырёхзвёздные золотые погоны на худых острых плечах, отрешённо погрузившись в изучение схем торпедного вооружения, недвижно застыл над чертежами.
«И всё же я с ним где‑то встречался! Испания? Тогда мой линкор, блокируя, обстреливал республиканские порты – Барселону, Аликанте, Валенсию. Топил их торговые суда. Заодно отправил на дно и два большевистских парохода. Но с русскими близкого контакта не было. Тогда где? Получается, Россия. Но и там я русских видел лишь издалека.
Хотя постой, постой…»

Душный июльский полдень. Раскалённое степное солнце над чадящей смолистой копотью руин севастопольского форта Maxim Gorky II, растерзанного собственным взрывом большевиков. Толпится группа измученных пленных русских старших офицеров. Некоторых пленников германские союзники уже успели показательно расстрелять. Неспешно, с каждым поочерёдно идёт допрос.
Лейтенант-­командер тяготился занудностью бюрократической процедуры. Его раздражала ненужная, как ему казалось, въедливая педантичность соратника по оружию, немецкого офицера кригсмарине. Что с него взять? Одним словом, нибелунг, потомок диких лангобардов.
Итальянский офицер, кавалеро Джулио Луиджи Эрнесто Мария Алессандро ди Карпини, средних лет, среднего роста, среди высоких жгучих брюнетов сослуживцев выделялся совершенно нетипичной итальянской внешностью – имел светлые прямые волосы с небольшими залысинами и светлые же, почти прозрачные глаза. Он был из старинного генуэзского аристократического рода альбергийцев, по старинным дворянским метрикам Nobilita Italiana. Семейная молва приписывала своё происхождение чуть ли не от Марко Поло. Но он в это не особо верил. Зато точно знал, что все мужчины его ветвистого родословного древа были моряками и исстари тесно связаны с заморской службой в собственных генуэзских владениях в Крыму. Ему очень хотелось побывать (и вой­на предоставила такой случай) на земле предков-­мореходов – итальянской крымской Газарии. Увидеть величественные башни Чембало в капитанстве Готия, застывшие на вертикально уходящей в море, крутой, обрывистой скале над узкой, извилистой Балаклавской бухтой. Пройтись вдоль грубо отёсанных камней прямоугольно-­зубчатых стен мощных цитаделей в Судаке, построенных папистами-­гвельфами в собственном столь узнаваемом архитектурном стиле. Или коснуться запущенных руин некогда шумного, разноязыко-­величественного главного порта негоциантов Крыма – фактории Кафа, близ Феодосии…

Солнце нестерпимо палило, многократно усиливаясь нижним ответным жаром от перегретых за день, невольно обнажившихся среди обугленного сухостоя и закопчённых от недавнего боя больших плоских камней. Лето 1942 года неспешно плавилось в душном степном знойном мареве. Пленные, словно сговорившись, на допросе отвечали однотипно. Некоторые из них, не отдышавшись от горячки недавнего сражения, так и не успели ещё осо­знать случившееся. Большинству же постепенно приходил весь ужас состоявшейся безвозвратной катастрофы.
Впрочем, внешне русские держались стойко. Сразу виден многолетний результат тотальной, оглушающей коминтерновский пропаганды.
Хотя фашистам, воспитанным победами Дуче, тоже выдержки не занимать!
Карпини, в то время в звании лейтенант-­командера, равнодушно рассматривал пленных. Внезапно его рассеянный взгляд остановился на большевистском ордене в виде массивной, цвета бурой крови звезды. На другой стороне груди русского густой синевой с золочёным коммунистическим гербом одиночно поблёскивал привинченный к морскому кителю невоенный нагрудный академический значок инженера технического университета в виде вытянутого ромбика. Германский офицер, перехвативший движение глаз итальянца, понимающе кивнул. Несчастный обладатель значка стоял немного поодаль от всех. Ушедший весь в себя от внезапного осознания плена. Словно пьяный, пошатываясь, тяжело перенося контузию, со следами ожогов на теле под прожжёнными прогалинами кителя, русский капитан второго ранга смотрел перед собой остановившимся, невидящим взглядом. Временами пленный пробуждался, вытирая тыльной стороной ладони пот на лице и рассеянно отгоняя назойливо наседающих, противно жужжащих зелёных навозных мух. С каждым взмахом руки благородным серебром проблёскивали из глубины рукава массивные и, по всей видимости, весьма дорогие часы.
У русских не могут быть такие изысканные и редкие хронометры. Откуда такая роскошь?
Джулио жестом подозвал его. Обер-лейтенант-цур-зее кригсмарине, увидев заинтересованность итальянца, негромко заметил, что пленный понимает по-французски.
Германский фельдфебель сразу же принёс документы русского с уже готовым переводом. Офицеры-союзники по очереди их пролистали. Вчитавшись, Джулио подумал, что нащупывает что‑то важное. Измученный пленный на неплохом французском связно, не ошибаясь в построении фраз и ударениях в чужом языке, пересохшими губами негромко пробормотал:
– J’ai servi les torpilles de 53 centimètres que nous vous avons achetées en Italie avant la guerre. Vos torpilles sont fabriquées à l’usine «Ansaldo» .
И правда, он хоть и старший офицер, но всего лишь инженер-­эксплуатационник. Действительно неинтересен. В Италии не был. Но откуда у него такие часы? В нищей России подобное не встретишь… Трофейные?
Внезапно кавалеро ди Карпини осенило. Испания! Да! Конечно же, Испания! По всей видимости, пленный большевик был военным советником в Испанскую гражданскую вой­ну, но по другую сторону баррикад.
– …Comment avez-vous eu ces montres rares et très chères? 
Русский, словно не поняв вопроса, на звук голоса равнодушно пожал плечами. Джулио вплотную подошёл к пленному, подняв его левую руку, посмотрел на часы. На мгновение солнечным зайчиком его ослепил благородный серебристый блеск полированного массивного стального корпуса часов, имевших несколько подзаводов на торце для более маленьких внутренних хронометров, размещённых на огромном центральном циферблате. Голубой ярлычок фирменной эмблемки якоря и лаконичная надпись под ним Longiness с солидным достоинством смотрели на него. Однако, как и судьба пленного, плоское кварцевое стекло разбито, стрелки безжизненно осыпались вниз циферблата.
Джулио, взяв русского за запястье, резко, тренированно-­привычным движением расстегнул секретную застёжку замка браслета из наборных крупных звеньев.
«Prigioniero il russo avrà meno domande e più possibilità di sopravvivere senza una cosa così costosa» , – подумалось итальянскому офицеру.
Он механически бросил снятый с руки пленного ещё тёплый изысканный хронометр в карман своих форменных белоснежных брюк.

В кают-компании передаваемого Советам по репарации линкора Giulio Cesare возникло ощущение скученности из-за плотного, стоящего слоями табачного сизого тумана. Влажный февральский воздух, не решаясь зайти во­внутрь, недвижно застыл снаружи у раскрытых иллюминаторов.
Капитано ди корветта, механически отодвинув рукав кителя, утяжелённого золочёными полосами металлизированных шевронов морского офицера, машинально глядя на часы, сверил время с настенными корабельными. Сверкнув благородным серебром, Longiness показали четыре часа после полудня.
Джулио, бросив секундный взгляд на ссутулившуюся спину русского капитана, одёрнувшись, невольно спрятал глаза. Лицо вспыхнуло от внезапно прилившего жара. Ему вдруг стало стыдно. Стыдно за свой судорожный страх быть пойманным и позорно разоблачённым в чём‑то унизительно непристойном. Стыдно перед русским за его плен. Стыдно за присвоенную себе его очень дорогую вещь. Стыдно за эту совершенно ненужную Италии вой­ну с её неисчислимыми жертвами…
Но более всего было постыдно участвовать в этом унизительном позоре – сдаче собственными руками линкора в качестве военного трофея победителям. Линкора его имени. Родного имени Джулио, традиционного для всех мужчин его рода. Линкора, где началась его молодость. Линкора, где, впервые ступив на его палубу, под длинными раструбами могучих орудий он, молодой офицер, словно первую любовь, испытал неведомое, до дрожи в коленях возбуждённое волнение. Линкора, стоя на ходовом мостике которого, он, потомственный моряк, мечтал об адмиральских погонах.
Карпини стало душно. Он расстегнул крючки на стоячем воротнике форменного кителя…
Мысли, словно теннисные шарики, не связываясь между собой, хаотично прыгали. И вдруг, внезапное: «А почему русский понижен в звании?»
– Monsieur le Capitaine Lieutenant, en tant qu’officier d’armement du croiseur de ligne «Jules César», je vous suggère d’inspecter sur place les armes qui vous intéressent .
Джулио, пользуясь гулом общего разговора, негромко по-французски обратился к русскому офицеру. Тот от неожиданности на мгновение замер. Палец застыл над расчётной таблицей дистанций торпедных выстрелов. Но через мгновение, не поняв чужую речь, продолжил своё блуждание по длинным столбикам цифр.

Итальянский старшина-­стюарт (secondo capo) достал из объёмного буфета парадную посуду. Следом второй на большом подносе занёс в каюту полный чайник кипятка, отдельно заварку в бронзовом кувшинчике и стеклянное блюдо с галетами. На столе, словно в походном ордере на торжественный морской выход, выстроились белейшие фарфоровые чашки с символикой линкора и блюдца с эмблемой теперь уже не существующих Итальянских королевских военно-­морских сил. Офицеры сгрудились у стола, разбирая чашки с чаем, дружно застучав ложечками. Им в такт негромким музыкальным металлическим шелестом между собой, благородным серебряно-­бронзовым перезвоном ответили ордена и медали на кителях русских моряков. Кавальеро почувствовал в этом музыкальном, словно шкатулочном переливе что‑то дворянское. Золотые погоны и затейливое шитьё на стоячих воротниках, бронзовые полоски шевронов на рукавах и блестящие, отполированные кортики на парадных золочёных портупеях. Русские выглядели иначе, совсем не так, как в начале вой­ны. В каждом жесте чувствовалось солидное, сдержанное достоинство. Да, русские сегодня уже совсем другие. Победители!
Пользуясь отвлекающим недолгим замешательством, Карпини повторил вопрос, мягко касаясь рукава русского. Тот, подняв голову, с немым удивлением непонимания посмотрел на итальянца.
– Monsieur l’officier, en tant que spécialiste des torpilles, je propose de descendre sur le pont et d’examiner les machines sur place , – жестами Джулио подтвердил предложение. Выдержав паузу непонимания, русский между делом бегло осмотрел сидящих соотечественников в кают-компании. За чаем большинство продолжили общий разговор, лишь некоторые с переводчиками небольшими уединёнными группками, сидя на отдельных диванчиках, обсуждали с итальянцами технические вопросы. Русский капитан-­лейтенант вдруг решительно поднялся, открыто глядя Джулио в глаза, уверенным жестом оправил китель. На груди у него тёмно-­синим глянцем поблёскивал один-единственный значок. Вытянутый колючий ромбик инженера технического университета со скрещёнными молоточками под золочёным гербом СССР.

Сырой туман скрывал острые верхушки мачт. Он продырявленными клочьями висел над палубой итальянского дредноута, лишь кое-где зацепившись, растворял в себе ажурное железное кружево перекладин корабельных антенн. Безветренная февральская хмарь густо накрыла Адриатику. Туман плотно спрятал берега, серо обесцветив бывшие некогда прозрачными его лазурные воды. Офицеры стояли по правому борту, рядом с трёхтрубной 45‑сантиметровой торпедной установкой. Позади на корме, рядом с часовым, развевалось бело-синее полотнище с красными коммунистическими символами советского морского флага.
– Monsieur l’officier, je vous dois , – Джулио на широко раскрытой ладони протянул часы бывшему владельцу.
Русский безучастно взглянул на них.
– Vous ne vous souvenez probablement pas de moi? Nous nous sommes rencontrés à Sébastopol, cet été–là en 42, dans des circonstances tristes pour vous. Je le regrette beaucoup .
Русский, не выражая никаких эмоций, смотрел отстранённо сквозь итальянца.
Джулио не знал, что русского рядом с ним уже нет. Он был там. В душном севастопольском июле 1942‑го. В чадящей гари подорванной батареи. Под нестерпимо палящим солнцем над обугленной степью. С расстрелянными немцами политруками у его ног, так быстро почерневшими на его глазах под прямым выжигающим солнцем. Назойливыми мухами. Оглушённый одуряющей контузией, с ритмичным звоном болезненных ударов внутри головы, отдающихся острой судорогой на уставших от долгого стояния ногах. С загноившимися, пылающими адским жаром волдырями на обожжённом теле. А ещё мучила жажда. Он мечтал о стакане воды. «…Пить! Как же хочется пить!»
– Monsieur le Capitaine Lieutenant, – Карпини почувствовал, что русский сейчас окончательно закроется, и, приблизившись, доверительно глядя ему в глаза, с участием спросил: – Vous allez bien? Excusez-moi, pourquoi avez-vous été décommandé? 

Потомственный генуэзский аристократ кавальеро ди Карпини не мог знать, что русский инженер-­капитан второго ранга сразу после его допроса, израненный, изнуряемый жаждой, прошёл пешком весь скорбный путь. Даже и не путь, а словно библейское «хождение по мукам». От руин 35‑й батареи и до открытой, обтянутой колючей проволокой железнодорожной платформы на севастопольском вокзале. Где его сразу и этапировали в симферопольскую пересыльную тюрьму для старшего командного состава. Там, в скученности, в переполненных душных камерах, в зловонных человеческих испражнениях, без еды, без лекарств и медицинского ухода, он получил ежедневные допросы и пытки. А за тюремным зарешёченным окошком – казни. А потом застучали стальные колёса товарных вагонов, развозя человеческую жатву по германским концентрационным лагерям. Пересылки и тюрьмы так часто менялись, что русский офицер их и не помнил. Однако при обращении к нему в мозгу сразу всплывали жирные чёрные цифры его лагерного номера, отпечатанные на тюремной полосатой пижаме и, словно ржавым железным гвоздём, навсегда вколоченные в память. Самые жестокие лагеря были в захваченной немцами Польше, пере­именованной рейхом в генерал-­губернаторство. С подходом Красной армии заключённых перевезли в Германию, где его и освободили наступающие американские вой­ска генерала Паттона.
Кавальеро ди Карпини не мог знать, что переданный в конце вой­ны Советам, теперь уже британскими союзниками, бывший пленный русский капитан второго ранга сразу же попадёт теперь уже в большевистские фильтрационные лагеря. Прежний флагманский специалист штаба флота по минно‑­торпедному вооружению за «проявленное малодушие и сдачу врагу» был разжалован, осуждён, лишён наград и поражён в правах. Первый срок он отбывал на восстановлении Днепрогэса. Но затем из лагеря перевели в секретную «шарашку» в Махачкалу, на Каспийский торпедный завод. Бывший морской офицер неоднократно, в кратчайшие сроки, жёстко установленные судебным регламентом, регулярно подавал прошения товарищу Сталину о пересмотре дела. Не сразу, но со скрипом начались бюрократические процедуры с обязательными последующими отклонениями. Затем нескончаемая череда безрезультатных слушаний по его настойчивым кассациям. Вдруг, когда он уже успел потерять надежду, неожиданно состоялось скорое выездное судебное заседание, где была быстро погашена судимость, но с поражением прав. Не сразу, выждав (с томительной неопределённостью для него) окончание прокрутки шестерёнок неспешной судебно-­бюрократической машины, неожиданно восстановили в военно-­морских силах, правда, с понижением в звании. Направили с испытательным сроком служить на Черноморский флот. Партийный билет не вернули. В восстановлении в ВКП(б) отказали. В Севастополе жил один, на казарменном положении, с комендантским часом и одним четырёхчасовым увольнением в месяц, с обязательной отметкой по окончании в гарнизонной комендатуре. А в конце 1948 года, спешно присвоив очередное звание, неожиданно назначили в состав комиссии по приёмке линкора Giulio Cesare.

– Capitaine di Corvetta, Nous sommes descendus pour inspecter les systèmes d’armes des torpilles. Je vous ai bien compris?  – с холодной неприязнью вдруг заговорил русский.
– Je veux rembourser la dette. Croyez-moi, je suis encore désolé pour ce qui s’est passé , – Джулио продолжал держать сияющий новизной, сразу отремонтированный им в Милане ещё в 1942 году хронометр русского.
– Non, vous m’avez confondu avec quelqu’un. Ce n’est pas ma montre , – русский моряк сомкнул пальцы Джулио, пряча лежащий на его ладони Longiness, и решительно направился к корабельному трапу. Но став на решётчатые ступеньки, развернувшись, неожиданно спросил:
– Collègue, quel est votre nom? 
Карпини рассмеялся:
– Nom? Il n’est pas difficile de se souvenir. S’appelle comme ce dreadnout. Il a été nommé d’après moi, July! 
– July, gardez-vous votre trophée, si glorieusement obtenu par vous au combat. Je n’ai pas de bons souvenirs avec lui. D’autant plus que l’année où ils ont été achetés, ma femme m’a abandonnée .
Отодвинув рукав, русский бросил мимолётный взгляд на свои старенькие, затёртые временем часы. На выцветшем циферблате еле угадывалась надпись «”Звезда”. Точмех. СССР. 1936».
Неожиданно русский распрямился, убрав сутулость и заметно помолодев, едва касаясь ступеней трапа, пружинистой походкой, стремительно, как положено настоящему флотскому офицеру, взлетел на палубу ходового мостика трофейного линкора.
– Officier, on dirait que j’ai changé de place avec vous. Maintenant, je suis le gagnant!  – с уверенным достоинством бросил он с высоты трапа.
Провожая удивлённым взглядом так неузнаваемо изменившегося русского, Карпини, развернувшись лицом к морю, достал мягкую пачку американских сигарет Lucky Strike и с подступающим раздражением к несговорчиво-­высокомерному большевику, глубоко затягиваясь, закурил. Стоя спиной к албанскому порту, он представил, как сквозь густой туман, ровно напротив, через Адриатику, на «каблуке итальянского сапога» должен просматриваться столь любимый ему городок Бари.

Мягкая, безветренная осень. Дни ещё по-летнему тёплые. Мальчишки из союза юных фашистов-­чернорубашечников Opera Nazionale Balilla с удочками и ведёрками шли к местному рыбацкому причалу Pescatore. За спиной остался уютный провинциально-­средневековый городишко Бари. Башни и крепостные стены из эпохи Высокого Рисорджименто сложены из грубых, позеленевших от времени неотёсанных камней. Ползучий плющ омела густо увил их своим неистребимым вечнозелёным плащом. Тесные, извилистые улочки, мощённые серой брусчаткой. Высокие заборы, прячущие замшелую, некогда оранжевую черепицу из обожжённой глины. Дома с окнами вовнутрь дворов. Возвышающиеся из их недр массивные, рассчитанные на длительную осаду башни-­донжоны. Если закрыть глаза, можно представить на площадях городка непримиримо-­надменных Монтекки и Капулетти, язвительного Меркуцио и высокомерного Тибальта, искренне и трогательно влюблённых юных Ромео и Джульетту…
Стоп! Опять эти Джулии. Какое странное совпадение. И я Джулио, и Джулия, полное имя девочки Джульетты.
О сегодняшнем дне лишь напоминали воинственные плакаты с портретами Дуче. Мальчики шагали, выйдя из города, по отполированной веками и тысячами ног, с безукоризненно подогнанными камнями древней дороге, уложенной ещё римлянами, с сохранившимися остатками античного керамического водопровода с одной стороны. А с другой – тянется бесконечной каёмкой вытесанный в камне жёлоб ливневого водостока, чуть ниже уровня Виа Аппиа – главного пути империи. Вдоль дороги тянулись бесконечные ряды пожелтевших лоз виноградника. Через закатное солнце просвечивались янтарные ягоды созревших винных гроздей. Вдалеке от дороги, среди виноградной листвы цвета благородного золота, выглядывали дома фермеров, словно древнеримские виллы или средневековые поместья синьоров. С такой же грубой каменной кладкой, черепичными крышами и острыми, взметнувшимися ввысь ровесниками дороги – кипарисами. Джулио нравились эти места своим контрастным чистым цветом, без полутонов и плавных переходов. Бескрайняя лазурь Адриатики, жёлтая полоса песка, бездонная голубизна неба, белоснежная вата высоких облаков, яркая зелень виноградников с золотистыми вкраплениями осени, тёмно-­синие стремительные кипарисы, выбеленные домики с оранжевыми черепичными крышами. Прямо перед ним висела громадная гроздь винограда с бархатными золотистыми ягодами. Подмигнув дружкам, воровато оглядываясь по сторонам и предвкушая медовую сладость, не удержавшись, он сорвал её.
– Ehi! Ehi! Aspetta un attimo! Ragazzi, venite da me!  – из кустов внезапно вынырнул высокий, худощавый, чем‑то похожий на литературного Дон Кихота старик в плетёной соломенной шляпе. Он для большей убедительности с драматическим темпераментом размахивал руками, подкрепляя жестами слова: – Ragazzi, non è l’uva giusta. Venite con me, vi offro io! 
Насупленные, не до конца верящие старику, мальчики всё же пошли за ним. Он усадил их за большой, грубо сколоченный деревенский стол на тенистой веранде. Недалеко часто блеяла разволновавшаяся коза. Большой, старый чёрно-­белого окраса пёс доверительно положил свою лобастую голову Джулио на колени. На столе появились исполинского размера гроздья бордового, чёрного и золотистого винограда с шарообразными или продольно вытянутыми ягодами. Немного суетясь, фермер вынес белый мягкий козий сыр и ещё тёплый, завёрнутый в тряпицу домашний хлеб.
– Ragazzi, non esitate. Se non è abbastanza, ne porterò un’altra , – не унимался старик.
Он смотрел на ребят, отбросивших деликатность и с аппетитом уничтожавших нехитрые крестьянские закуски. Задумался, взгляд его ушёл внутрь себя. Так и сидел он, как бы с гостями и в то же время один, сам с собой.
– Perché dovrei fare tutto questo?  – внезапно очнувшись, он широко провёл рукой, указывая на бесконечный виноградник. В глазах искоркой блеснула слеза. – Sono tutto solo. Entrambi i miei figli sono morti sul fronte austriaco, sul fiume Isonzo… 
Накормленные фермером, наловив рыбы и накупавшись голышом на пустынном песчаном пляже, мальчики засобирались домой. Кинув прощальный взгляд на море, Джулио вдруг увидел парящую в дымке над водой величественную громаду линкора Giulio Cesare с подчёркнуто изящными стремительными обводами корпуса, неспешно идущего в сопровождении крошечных эсминцев.

Вздрогнув от шумно хлопнувшей двери на ходовом мостике за спиной русского, кавалеро Джулио ди Карпини, глядя на море, сам себе негромко, задумчиво пробормотал:
– Non camminare con la bandiera russa .
Вслед, прощально блеснув благородным серебром, в воду полетели часы.