Анжела БЕЦКО
Анжела Бецко родилась в Минске (Беларусь). Окончила филологический факультет Белорусского государственного университета. Более тридцати лет живёт в Ханты-Мансийском автономном округе – Югре. Автор трёх поэтических сборников и книги прозаических миниатюр. Публиковалась в российской и зарубежной периодике, в том числе в журналах и альманахах «Наш современник», «Нёман», «Сибирские огни», «День и ночь», «Огни Кузбасса», «Александръ», «Подъём», «Второй Петербург», «Литературный Иерусалим», «Парус», «Эринтур», «Чаша круговая», «Врата Сибири», «Югра», «Костёр», «Кукумбер», «Детское чтение для сердца и разума», «Наш Филиппок», «Рюкзачишка», «Простокваша», «Электронные пампасы» и др. Член Союза писателей России.
Дурочка
Дурочка живёт.
Виктор Кривулин А дурочка по-прежнему живёт:
плетёт венки. Цветами засорила
углы и стены крохотной каморки.
И августовским палевым жнивьём
плетётся в ад – к живым и в небо – к мёртвым,
летит в прогал – кончаются перила:
в корзине – яблоки и в банке – мёд.
А дурочка по-прежнему. Плавник
Господней рыбы пилит терпеливо
и ждёт-пождёт внезапного прилива,
серебряного, точно по часам.
Как будто Бог возьмёт её в ладони
(Сам – невесом, а спустит небеса)
и будет с нею. В дурочкином доме.
И станет ей понятен тот язык,
которым говорят цветы и вещи.
И спустятся святые. Будет вещим
тот дивный сон, что никому нигде…
как дурочка с Иисусом – по воде.
Из просветов, скважин
я к тебе – поить.
Сутолочь в пейзаже –
некогда любить.
Сложен быт и слажен:
пресен день, как мел,
ночь на землю – сажей, –
смог, так уцелел.
Только сны не знают,
что давно распят,
и в любовь свивают
с головы до пят.
В сонном приговоре –
некуда бежать! –
мне, как дышит море,
рядышком дышать,
чтобы боль на убыль –
в тоненькую нить,
чтоб в истоме губы
простонали: «Пить…»
Тони во мне, рыбарь морской, тони,
как в тёмном море дикой ночью тонут.
Невмочь – всплывай, и воздуха глотни,
и снова в меня, как в омут.
Я омулем серебряным на дне –
Сибирь моя во мне не убывала.
Тони, непотопляемый, во мне,
как белой пеной я в тебе всплывала…
А море их по-прежнему родит:
из волн ваяет чувственную глыбу.
Но сотне белопенных афродит
не повторить одну земную рыбу.
С тобой говорили о разных вещах:
об истинном, ложном в искусстве,
о сочности мяса говяжьего в щах,
о пошлом и низменном чувстве,
о том, что твой папа любил рисовать
(хорошим бы стал маринистом),
о том, что на свете есть стол и кровать,
где должно быть честным и чистым,
о том, что картины стоят у стены
(всё занятость – надо повесить!),
о том, что давно жить мы вместе должны,
но нужно домой: скоро десять.
Почитаем Бродского.
Посидим.
Ул. Аэрофлотская,
дом один.
И в подъезде лампочка
не горит.
И в домашних тапочках
что за вид?
Почитаем Бродского.
Помолчим.
От забвенья плотского
мамин сын.
И на щёчке ямочка.
Спит-сопит
в ползунках на лямочках
индивид.
По ангелу – тебе, и мне, и всем.
Как будто божьих тварей миллионы
и лучшее из редкостных поэм
запрятано в их шёпоты и звоны.
Ты несозвучен. Ты – не ко двору.
Ты – диссонанс в мажоре и в миноре.
Тогда хотя бы по крылу, перу,
по голосу, что в ангеловом хоре
срывается до бездновых высот,
где места нет ни свету, ни блаженству…
И если вдрызг, фатально не везёт,
тогда хотя б по шелесту…
по жесту…
Падалица
Маме
Засмущалась,
тихо закачалась,
спрятала стыдливое лицо
и фатой цветущей увенчалась,
приняла заветное кольцо.
Понесла –
не то чтоб горделиво –
в первый раз в неведомое ты,
может быть, приснилось это диво,
робкие размытые черты…
нет.
Похорошела,
округлилась,
налилась,
тяжёлая,
теперь в теле разлилась
Господня милость –
дух ли, голос,
рыба, птица, зверь –
я твой плод
созревший,
кем-то назван яблоком,
пусть будет,
ничего,
падалица, падалица,
наземь больно падать
с древа Твоего.
Держи меня, соломинка, держи.
Из песни
Соломинка, соломинка, соло…
весло моё, весёлое крыло,
везучее везущее быльё,
всё сущее во мне и всё моё.
И стоит ли, былинка, горевать,
судёнышко моё, моя кровать.
А если в море ветром унесло,
то ветреное выдалось число.
Послушай небо, ангелов приют,
венки сонетов ангелы плетут,
поэтово святое ремесло,
поэтому, соломинка, светло.
