БАБАДАШКА

Баба Даша, умерев, ожила! Беспокойное и бойкое существо её вырвалось из омертвевшей, старой скорлупы и помчалось жить! Наталья, внучка, едва вернувшись с похорон и поминок, сразу услышала скрип половиц на кухне – баба Даша снова там хозяйничала. Перемывала за Натальей посуду – всё ей не нравилось, как делала внучка.
– И что ты этот «Фейри» покупаешь втридόрога?! «Капля» – то же самое и дешевле на сколько! И что ты там всё трёшь и трёшь, сколько можно уже?! Обмыла водичкой, и тарелка чистая! И зачем тебе эти бесконечные губки? Ладошкой протёрла, и всё, тоже мне! Только тратишь на это тысячи, и тысячи, и тысячи!
Расставляла тарелки, стаканы, прежде вытерев их насухо полотенцем вафельным, пол подметала.
Наталья бросилась на кухню. Вся посуда перемыта, идеальный порядок, на столах ни крошки, кастрюли блестели, только на блюдечке лежал использованный пакетик чая «Принцесса Нури» – баба Даша пила только такой, самый дешёвый; могла даже не по два, а до пяти раз пить чай из одного пакетика. И внуков при­учала к экономии.
Наталья упала на табуретку – и выть.
– Ба, ну что ты! Ну успокойся уже! Ну нет же уже сил никаких, ба!
Баба Даша в такие моменты всегда затихала, на время успокаивалась. Садилась на табуретку рядом, складывала ладонь в ладонь лодочкой и сидела, с умилением глядя на внучку. Или подходила к ней, обнимала за плечи, мягко опускала лицо на её голову, отчего Наталье становилось тепло и уютно, и невесомо целовала в макушку.
– Целый год! Целый год ты надо мной издевалась! Год! Го-о-од! – встрепенулась Наталья, показывая бабе Даше – направляя руку в пустое пространство кухни – указательный палец, готовый проткнуть потолок. Баба Даша только губы поджимала, виновато уставившись в пол. Где какую крошку или пылинку увидит – встаёт поднимать. – Год я тебя выхаживала, кормила из ложечки, водичкой поила! Чаем этим твоим дурацким, который ты по десять раз завариваешь! Какашки из-под тебя вымывала! Да ладно я! Хрен со мной, но Леська! Её за что?! Должен этим двенадцатилетний ребёнок заниматься? Девочка! В школе учится печь пирожки, а домой приходит – из-под бабушки какашки вычищает!
– Вообще-то я ей прабабушка, – тихо отвечала баба Даша себе под нос.
– Успокойся, ба, успокойся! Ну что ещё ты здесь забыла, чего не сделала?! Ну оставь ты хоть теперь нас в покое! – плакала Наталья и затихала.
На кухне, кроме неё, никого не было. Или иногда была дочь Лесенька.
– Мам, ты чего? Водки на поминках перепила? – зашла на кухню Лесенька, правнучка бабы Даши.
– Иди сюда, – говорила краснолицая, с опухшими от слёз глазами Наталья и сгребала Лесеньку в охапку. Теперь уже двое – и баба Даша, и Лесенька – обнимали и успокаивали Наталью.
– Не буду я больше жить! – объявила баба Даша, выключила телевизор, положила пульт на швейную машинку, служившую ей прикроватной тумбой, поправила подушку, поправила стопку «аргументов», которые до сих пор почтальонша приносила ей, единственной в доме подписчице, и легла, сложив руки на животе, умирать.
– Ты чего, бабуль? С ума сошла? – спрашивала Наталья.
– Бабушка Даша, ну чего ты? – спрашивала Лесенька.
– Ба! Не смешно! – кричала Наталья, когда баба Даша неделю отказывалась от еды.
– Покушай, бабушка Даша! Нельзя же не кушать! – плакала Лесенька.
– Ты же себя убиваешь! Ты не понимаешь этого? Ешь! Я не собираюсь из-под тебя дерьмо выгребать! – кричала Наталья.
– Не хочу я ничего. Есть не хочу и жить не хочу, – отмахивалась и отворачивалась к стенке баба Даша.
– Тогда будем тебе еду уколами вводить!
– Она здорова, насколько вообще может быть здоровым организм в её возрасте. Ослабла, конечно, сильно без еды. Девяносто пять лет человеку – шутка ли? – сказал врач скорой помощи, – это всё здесь (покрутил у виска). Это сейчас она капризничает, но если дальше так пойдёт, то всё. Щёлкнет (он щёлкнул пальцами), и обратного пути не будет. Уже если и захочет, не выберется.
Баба Даша тоже слышала эти слова. Вскоре щёлкнуло.
Наталья проснулась от щелчка. На кухне отщёлкнула кнопка закипевшего электрического чайника. Прибежала – чайник горячий, никого, а волосы шевелятся. И по спине холодок бежит, как чьи-то пальцы по позвоночнику. Не научилась пока баба Даша поднимать чайник и наливать Наталье чаю.
Да она и при жизни не умела, Наталья всё её одёргивала:
– Нет-нет, бабуль, мне не надо! Я себе сама сделаю.
Не могла Наталья пить «мочу», как она называла приготовленный бабушкой Дашей чаёк. Чаёк – вот именно что чаёк – не чай, а чуть желтоватая кипячёная водичка без вкуса и запаха, зато три ложки сахара! Да, сахару бабушке Даше всегда не хватало. Насыплешь ей три ложки с горочкой, так она отхлебнёт и спросит:
– Сахар положить забыла?
– Три ложки, ба!
– Ох и крепкий – невозможно! – жаловалась бабушка, если цвет чая был ближе к янтарю, чем к моче.
Старый чайник бабы Даши Наталья снесла в подвал. Никогда им не пользовалась и не собиралась, но выбросить не решалась. Ну как? Бабушкин же чайник. Как можно? Посуду всю её, юбилейную чашку с логотипом газеты, в которой баба Даша работала с семнадцати лет до семидесяти, ложечку мельхиоровую, которой она ела мёд и варенье, оставила.
Сколько она его накрутила? Вишнёвого, смородинового, клубничного – на сколько лет? Наталья не помнила, чтобы бабушка занималась этим последние лет пять точно, но варенье не кончалось. Даже сейчас там оставалось несколько литровых банок. А ложечка её мельхиоровая была такой, словно край её тоже немного съелся за десятки лет её жизни.
Баба Даша не любила электрический чайник, всё ворчала, зачем всё это в дом, когда есть обычный.
Воды налила и поставила на плиту греться – а с этим только электричество нагорает!
Зачем мультиварка? Без неё, что ли, супу не сварить? Зачем гриль?
Есть кастрюля, есть духовка – готовь, что вздумается!
Снова это – тысячи и тысячи!
Но не любила она электрический чайник за то, что не могла его поднять. Наполненный водой, он весил точно не меньше двух килограммов!
Куда уж было хрупкой, бестелесной женщине, хоть и бойкой, и бодрой, ожившей и задышавшей с силой второго дыхания, поднять такую тяжесть?! Вот тряпочку, пыль протереть, – пожалуйста! Веник, пол подмести и мусор собрать в пластиковый совок, да шкафчик под раковиной открыть, чтобы в ведро высыпать, – тоже можно! Посуду помыть – уже тяжеловато: тарелки с чашками всё-таки весу имеют, но ничего, ещё ни одну не разбила!
Кое-как удавалось мыть и кастрюли. Это, конечно, та ещё работа – большие, неудобно держать, чтобы не уронить, воды не наплескать, но всё же выполнимая. Зато натирать удобно, можно не держать в руках.
Но чайник! Он оставался единственным, что никак не поддавалось бабе Даше. Однако кнопку включения, которая первые дни отказывалась нажиматься, она-таки одолела. Сумела включить!
Утром Лесенька забралась к матери в постель, та уже не спала, что-то листала в телефоне. Обе лежали, слушали возню на кухне.
– Мам, ты слышишь?
– Слышу.
– У нас барабашка завелась?
– Ага. Баба Дашка завелась у нас.
– Бабадашка! Смешно!
Наталья всхлипнула.
– Мам, ты плачешь?
Сперва просто скрипел пол за стенкой. У Натальи затрясся рот.
– Мам, ну чего ты, я сейчас тоже заплачу!
– Слышала, как скрипела её кровать?
– Не помню, вроде бы. Наверное, я уже просто привыкла и не замечаю.
– А я замечаю. Она пока жива была, кровать не скрипела, она же год бревном лежала, не шевелилась, не двигалась же совсем, глазами только беспомощно еле-еле водила. И смотрела умоляюще: «ну добейте вы меня уже кто-нибудь, сколько мне ещё мучиться?» Даже жевать не могла, рот едва раскрывала, чтобы я туда каши или воды залила… Поначалу, когда жопу мыла, поворачивала набок, она скрипела, стонала что-то. Не надо, не надо! А что не надо?! Ты в говне, и нам жить в нём? Терпи уж! Я терплю, мы терпим, и ты терпи! Ты этот аттракцион всем нам устроила, завела эту карусель? Так будешь и кататься на ней вместе с нами! Всё пыталась руками прикрываться, пока могла шевелить руками, стеснялась, видите ли… Интеллигентка! Конечно, никогда и никому бы не позволила менять себе памперсы и в заднице ковыряться, но что ж? Сама сказала: «Не буду я больше жить». А значит, всем не жить! Потом уже и говна не осталась, одна водичка. Так и лежала, вообще не шевелясь. Уже и руки, и ноги я ей с трудом сгибала. Да ты сама всё помнишь…
Леська поднялась на руках, ладонью прикрыла раскрытый рот, округлила глаза.
– Точно!
– …А сейчас, будто живая, будто здоровье вернулось! Жизнь вернулась! После смерти жить ей захотелось! Ходит туда-сюда, посуду моет, когда нас нет, полы подметает, пыль вытирает, во всём доме порядок поддерживает, чистоту наводит. Ох, бабушка, бабушка! Почему сейчас жить начала-то? Чего тогда не жилось? Чем провинились мы?
Скрипели половицы. Как будто слышался звук переливаемой воды. Баба Даша семенила от окна к раковине, от раковины к плите, к столу, что-то неслышно делала, пока наконец не зазвенела ложечкой.
А Лесенька улыбалась, обнимая Наталью, глядя на слёзы в её глазах и слушая звуки из кухни. Зашелестел целлофан.
– Взяла батон, – шепнула Лесенька, глядя на мать.
Новый звук – «вжух».
– Нож достала… Капец, мам…
Скрипнула половица, а затем стало слышно, как легонько трясётся стол, на котором будто бы что-то нарезали.
– Что она там делает? Батон режет?
– А пойди спроси.
Лесенька и Наталья прислушивались. Какое-то время была тишина, затем снова, но легонько, как будто чуть тише прежнего, заскрипел пол. Баба Даша так ходила, ссутулившись, сцепив ладони за спиной, пока грелся чайник или варилась картошка в старой покривлённой кастрюльке, которой пользовалась только она. Или яйца вкрутую. Шаги перемещались туда-сюда по кухне несколько раз, становясь всё тише и тише. И затихли.
– Ладно. Пойду спрошу.
Лесенька перелезла через мать, про­шлёпала звонкими пятками на кухню. А через секунду:
– Мам!
– Чего ты?
– Мам, иди сюда!
– Лесь, ну что там? Не хочу я вставать!
Лесенька вернулась и заглянула в комнату:
– Мама, иди и посмотри!
Наталья пришла на кухню, замерла, села и завыла в голос. Уже в коридоре почувствовался запах чая. Свежезаваренного, крепкого, с лимоном. Испугавшись за маму, на всякий случай завыла и Лесенька. Забралась к ней на руки.
– Она научилась, – только и смогла сказать Наталья, – она научилась. Она научилась!
Лесенька сидела на коленях у Натальи, они в обнимку смотрели на стол и не верили глазам. На столе стояли две чашки с чаем – Лесенькина и Натальина. В хлебнице батон нарезанный и тут же вазочка с клубничным вареньем – и всё такое свежее, яркое, благоухающее! Как будто органы чувств им подкрутили на несколько делений сверх положенного – чай насыщенный, почти как чёрный кофе, ломтики лимона в чашках, как жёлтые плотики, а клубника в вазочке красная-красная!
И пахнет всё так, что на языке вкус чувствуется – и сладость, и кислинка лимонная.
– Мам, она листовой заварила! – сквозь слёзы сказала Лесенька.
Баба Даша не успела убрать в шкафчик картонную коробку с листовой заваркой, коробка так и стояла у плиты, рядом с чайником, который сегодня наконец оказался по силам бабушке! Вот только плакать она уже не могла ни от горя, ни от радости – всё при жизни выплакала, да стояла только и смотрела, умиляясь, на своих девочек. Неужто угодила в первый раз? Мои ж вы хорошие!
– Я вам сейчас подложу и вареньица на блюдечки! Кушайте, кушайте, внученьки мои!
Берёт баба Даша чайную ложечку, что торчит из вазочки с клубничным вареньем, а ложечка не берётся! Приросла к вазочке! Захотела поднять саму вазочку со стола обеими ладонями – неподъёмная! Бабушку даже пошатнуло – притянула к столу её вазочка.
– Да что же это? – только и сказала баба Даша, бессильно осмотрелась. – Что это я, и чай убрать забыла?
Захотела убрать картонную коробку с остатками листовой заварки, но не смогла оторвать её от стола. Коробка и не думала пошевелиться. И дверца шкафчика, куда надо чай убрать, не приоткрылась ни на сантиметр, словно на замок оказалась запертой.
– Господи Боже мой, да что это я совсем измоталась с утра пораньше? С чайником этим все силы потратила. Пойду прилягу, внученьки, а вы попейте чаю, ай не чаёк, а, как вы любите, хороший чай получился.
С трудом, охая, протиснулась баба Даша из кухни в коридор, удерживая равновесие, держась за стенки, бесшумно ушла. И кровать под ней больше не скрипнула.

СОВЕРШЕННОЕ НИЧТО,
или БЛА-БЛА-АГА

Это был дом, в котором умирали люди. Да, я знаю, это странное название – люди умирали во всех домах. Но нет. Это был дом, предназначенный для того, чтобы люди в нём умирали.
Это была небольшая комната, подобная стандартному номеру какой-нибудь средней гостиницы или санатория. Чтобы придать картине ясность, для себя я решил, что это был номер пансионата, где в нулевых-десятых годах проходили форумы молодых писателей. «Липки». Название пансионата было «Липки», как, в общем, и название форумов. Комната предназначалась для двоих постояльцев, с двумя кроватями-полуторками, расположенными параллельно: одна ближе к окну, другая – к двери, за которой тянулся длинный изгибающийся коридор. Между кроватями стоял стол, за столом сидели мы.
А вот тут вопрос: кто – мы?
Кроме того, что рядом была моя жена Маришка, других людей я не знал.
И это не был писательский форум, хоть мы и обсуждали чьи-то присланные на конкурс работы. И если я правильно понимал условия конкурса, победители должны были умереть.
Все работы были собраны в единый файл, который пролистывался на стене, как на большом экране. Текст видно было довольно бледно – в комнате включён был свет, – но, в общем, читаемо. Каждый новый рассказ начинался с новой страницы, а под каждым предыдущим стояла подпись автора и синяя гербовая печать. Возможно, она означала, что автор был ознакомлен с условиями конкурса, и какое-то ведомство подтверждало это своей печатью.
Вряд ли наше мероприятие было официальным, потому что у меня в руках была открытая бутылка с пивом, которое, казалось, не кончалось. Я, не особенно стесняясь, время от времени из этой бутылки отпивал и не чувствовал вкуса и, столь же не особенно стесняясь, отрыгивал, когда естественным образом для этого возникала потребность.
Похоже, что я был в числе тех, кто выбирал победителя, а точнее – несколько призовых мест, так как один покойник уже находился в какой-то из соседних комнат. А может, конечно, и не один. И время от времени я ловил себя на мысли о том, что слегка обеспокоен тем, что этой ночью мне придётся ночевать в доме, ну вы понимаете, в компании определённого количества мертвецов.
К тому же с мёртвыми тут дело обстояло не так-то просто. Одна женщина уже вернулась, и было ей не сказать, что очень хорошо.
Я даже не вполне представляю, это вообще возможно – лечь спать и уснуть, зная, что где-то за стеной или этажом выше или ниже над тобой или под тобой кто-то спит уже вечным сном, и температура тела его аналогична температуре воздуха?
Думать об этом, конечно, не хотелось, но стоило только представить, как ты поудобнее взбиваешь подушку, переворачиваешь её прохладной стороной вверх, чтобы уютней прижаться щекой, как кутаешься в одеяло, заправляешь в него одну ногу, другую, со всех сторон подтыкаешь под себя и закрываешь глаза… Но тут же открываешь их, потому что знаешь, что метрах в десяти от тебя – вот так же, на такой же полуторке в соседней комнате лежит мёртвое тело. Отчего-то думаешь, спят они без снов или им тоже что-то снится? Им – мёртвым. Может быть, им снятся живые, как живым иногда снятся мёртвые? Может быть, кому-то снюсь я?

Мы сидели с Маришкой на краю на той кровати, что была ближе к окну, лицом к выходу. Маришка тщательно отслеживала каждый выпитый мной глоток и наигранно улыбалась. Я знал, что по окончании всего, когда мы окажемся дома, меня ждёт как минимум сцена, а то и скандал по поводу того, что я только бухаю и пишу неизвестно кому.
– Кому это ты пишешь? – спросила Маришка.
Передо мной на столе лежал планшет с открытым чатом, в нём было видно только что отправленное мной сообщение: «Бла-бла-ага».
– Литературному критику Коробкиной, – ответил я.
Можно было сказать и просто: «Коробкиной», но тогда был бы вопрос, кто такая Коробкина? Можно было сказать: «Критику Коробкиной», но последовал бы вопрос: «И кого же она критикует?». Поэтому я ответил максимально всеобъемлюще, дабы избежать дальнейших расспросов. Но следующий вопрос всё же прозвучал.
– И что это значит?
– Она поймёт. – И это был, пожалуй, худший из возможных ответов, и одной сценой дома точно не закончится. Спасибо, Маришка моя – женщина мудрая и не стала начинать раньше времени, продолжив следить за тем, как я пью своё безвкусное пиво.
Было видно, что на той стороне открытого чата моё сообщение было прочитано, и литературный критик Коробкина писала ответное сообщение. На это недвусмысленно намекали три мигающие точки вверху экрана и надпись: «Ваш собеседник печатает вам сообщение».
А между тем женщина, вернувшаяся и сидевшая напротив, выглядела не очень хорошо. Она была заплаканной и бледной, лицо было опухшим от слёз, но глаза были сухи. Вся она была как будто присыпана белой пудрой, сахарной, невесомой, осыпающейся и разлетающейся тающими облачками. Лицо и одежда были тёмными, бледными, почти бесцветными. Она пристально смотрела в черноту окна за моей спиной, беспрерывно ощупывая пальцами свою нижнюю губу, словно никак не могла поверить, что она у неё там есть.
Слов никаких не находилось. Что следовало говорить в таких ситуациях, похоже, не знал никто. Может быть, она уже всё сказала, что хотела сказать, и услышала все возможные слова поддержки, и теперь просто ждала, как и все мы ждали того, что будет дальше.
Она была победительницей литературного конкурса, с правилами которого была ознакомлена под подпись, и об этом свидетельствовала синяя гербовая печать. Тело её лежало сейчас в одной из соседних комнат, где был выключен свет, и лёгкая белая простыня, которой было накрыто тело, синяя в черноте комнаты, не вздымалась от её дыхания.
Три точечки вверху экрана продолжали мигать. Я постоянно поглядывал на них, вместе с тем стараясь не упустить ничего из того, что могло произойти в комнате. Как и то, что Маришка тоже смотрела на эти точки. А они мигали, мигали и перестали.
В комнату вошла новая женщина и остановилась у ближней к двери кровати. Внимание всех сидящих за столом обратилось к ней. Она замерла, словно боялась пошевелиться, чтобы не стряхнуть с себя белую пудру, которой вся была обсыпана. Тёмные белки глаз были красными от слёз, ещё не высохших в её глазах. Слёзы оставляли тёмные следы на белой пудре щёк строгими прямыми полосками.
Всё ещё стараясь не шевелиться и не смотреть ни на кого конкретно, она осторожно, словно опасаясь услышать ответ, спросила сразу у всех:
– Как… – она перевела дыхание. – Как я выгляжу?
Выглядела она не очень; примерно так же, как и та женщина, что уже сидела напротив меня, – бесцветная, потерянная, тихая. Кто-то столь же робко, словно пробуя на ощупь звуки собственного голоса, ответил:
– Получше.
– Да-да, точно лучше, – добавил кто-то.
– Правда? – Она еле-еле попробовала улыбнуться, и взгляд её несмело заскользил по обращённым к ней лицам.
Она словно ладошкой по кругу с каждым здоровалась – хлоп, хлоп, хлоп, хлоп – привет, привет, привет! Когда её взгляд встретился с моим, я не задумываясь сказал:
– У тебя и щёки порозовели!
– Правда?! – она с облегчением улыбнулась, и слёзы, переполнявшие её глаза, перевалили через край, тяжело упали и разлетелись брызгами.
– Да-да, ты хорошо выглядишь!
– Ты прекрасно выглядишь! – поддержали меня голоса.
– Правда?! – всё не унималась новоприбывшая.
Она уже смеялась, растирала слёзы по лицу, не боясь растревожить белую пудру, рассыпающуюся с неё облачками.
– Правда, правда! – даже Маришка воодушевляюще ей закивала.
Женщина перелезла через ближнюю кровать, через стол и села на нашу, забравшись с ногами, устроившись спиной на подушке, поджав ноги и скрестив руки на груди.
Снова стало тихо. Женщина, сидевшая напротив меня, снова смотрела в черноту незашторенного окна, в своё ещё более бледное отражение, чем то, что сидело в комнате, и снова ощупывала свои губы. Новоприбывшая тоже отпустила с лица улыбку и опустошённым взглядом смотрела на стену напротив. Я протянул ей свою бутылку.
– Может, пива?
Она безучастно кивнула, молча взяла бутылку, сделала глоток и оставила её у себя. Я сцепил руки в замок у себя на коленях, заметил на пальцах крошки белой пудры, стряхнул их, пошевелив пальцами. Пудра поднялась невесомыми облачками, повисела и осела обратно на руки. На экране планшета снова появились три точки. Это сразу заметили и я, и Маришка. От критика Коробкиной пришло сообщение: «Ага».
Маришка вопросительно уставилась на меня. Я посмотрел на неё:
– Что?
– Что? – отозвалась она и, пару секунд подумав, сказала: – Ладно, пожалуй, я пока пойду.
Похлопала ладошкой по моей ляжке, подняв с неё лёгкое облачко пудры, как бы говоря: «Потом, дома поговорим», встала, перешагнула через меня и вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь. Я покивал, как бы говоря: «Ага, потом», также подумав, что надо бы тоже встать, выйти за ней, хотя бы чтобы догнать, тронуть за рукав и попросить ещё немножко подождать, сказать, что скоро мы здесь закончим, и я приду, и чтобы она не обижалась. Или сказать что-то такое же дурацкое, что нисколько не имело значения и не сыграло бы никакой роли ни для чего.
Я даже уже собрался встать, почувствовал, как напряглись мышцы ног, приготовившиеся к тому, чтобы их распрямить и привести моё тело в вертикальное положение, но что-то заставило меня отпустить эту затею. Что-то убедило в её бесполезности, в её бессмысленности. В бестелесности этой затеи.
– Выйду покурить, – сказала женщина, сидевшая напротив, встала со своей кровати и подошла вплотную к двери, но почему-то не вышла, а только покрутила и отпустила дверную ручку.
– Странно, – сказала она. – Не открывается.
– А вы на себя или от себя её? – спросил кто-то.
– Да я и так, и так…
– Да курите здесь, – сказал кто-то.
– Да? Можно? – она обратилась сразу ко всем, и в какую-то секунду её сухие, но всё ещё красные от слёз глаза встретились с моими, и что-то такое в них я увидел…
Какую-то пустоту, какую-то покорность и принятие любого исхода по любому случаю. Откроется ли дверь? Не откроется? Можно ли ей курить здесь или нельзя? Сесть или стоять, дышать или не дышать? Будет ли она жить дальше или навсегда останется запертой в этой комнате?
– Можно. – Я пожал плечами, покивал.
Остальные тоже поддержали:
– Можно-можно!
– Курите здесь. Зачем куда-то ещё ходить?
Я только в этот момент обратил внимание, что остальные – это тоже незнакомые мне люди, ещё более бледные и тусклые, с ещё более тёмными лицами, хоть и слой белой пудры на них был толще. Их образы были столь безликими и расплывчатыми, что нельзя было даже сказать, кто из них мужчина, а кто женщина. Похоже, что сидели они здесь очень долго.
Женщина вернулась на своё место, закурила, чиркнув зажигалкой, издавшей кремнем приглушённый звук и породившей робкую струйку бледного огня.
– Угощайтесь, – женщина положила на стол открытую пачку сигарет.
Бросив взгляд на стол, я заглянул в открытый чат на экране моего планшета. Вверху экрана появилась надпись: «Ваш собеседник покинул чат».
Маришка между тем прошла по изогнутому коридору и зашла в одну из соседних неосвещённых комнат. Там в темноте под лёгкой белой простынёй лежало тело человека. Откуда-то я это знал и мог это видеть, хотя и не видел, потому что сидел за столом в своей комнате. Знал я и то, что это не было тело первой или второй женщины. Маришка постояла рядом с кроватью, дотронулась до укрытых пальцев ноги под простынёй, легонько потрепала за большой палец и вышла из комнаты.