БОЖЬЕ НАКАЗАНИЕ

Олег Роменко

Олег Сергеевич Роменко родился в г. Белгороде. Стихи и проза публиковались в журналах «Наш современник», «Молодая гвардия», «Дон», «Подъём», «Нева», «Север», «Нижний Новгород», «День и ночь», «Камертон», «Крылья», «Ротонда», «Звезда Востока», «Бийский вестник» и других. Редактор литературного журнала «Дрон». Лауреат и член жюри региональных и всероссийских литературных конкурсов и фестивалей. Автор книги стихотворений «Волны времён» и книги сказок для детей «Трепетные комочки». Помощник руководителя литературной студии «Младость». Член правления Белгородской региональной общественной организации литературного творчества «Мир писателя».

Отрывок

В первое чернобыльское лето воздух был сладковатым и тошнотворным. От него холодело под ложечкой, а голова горела, как при высокой температуре. Волны радиации докатились и до южного Черноземья. В огромных палисадниках белгородских многоэтажек на окраине города, густо засаженных фруктовыми деревьями, созревали плоды крупнее обычного, что сразу было отмечено старожилами.
Вдоль одной такой девятиэтажки под нависшими над тропинкой тёмными кронами яблонь возвращалась домой стайка десятилетних пацанов. В сандалиях у них хлюпала вода, шорты и майки насквозь промокли – хоть выжимай. Взъерошенные волосы топорщились в разные стороны. В руках у каждого по «обсыкалке» – пластиковой бутылке из-под шампуня с припаянным к продырявленной крышке корпусом авторучки.
Все пацаны были худощавыми, с острыми коленками и лопатками. Размашистые шаги, бурная жестикуляция, в живых блескучих глазах азарт. Трое из них – Олег, главный заводила компании, известный на всю округу как Лежа, Костик и Серый – имели типичную славянскую внешность, а четвёртый – Юшман – из-за смуглой кожи и чёрных курчавых волос был похож на Яшку-цыгана из четвёрки «Неуловимых».
Высокое июньское солнце разбросало повсюду в траве под деревьями своих зайчиков, что только усиливало общую эйфорию ребят. Ещё вчера, когда они отправились за тридевять дворов поиграть в футбол на большом школьном стадионе, к ним прицепились скучающие подростки из милицейского дома и повздорили с ними. Договорились на следующий день встретиться с «обсыкалками». Кто победит – того и стадион.
Битва за стадион началась с утра. Противники нещадно обливали друг друга холодной водой. Во внутреннем дворе школы наружу был выведен кран для полива цветов. Из него противники и восполняли свои боеприпасы. У   «милицейских» пацанов вожаком был четыр­надцатилетний верзила по кличке Гусь, на широком лице которого боролись свирепость со слабоумием. Неизвестно, сколько часов продлилось бы это водное побоище, если бы у Лежи не созрел план.
Когда враги в очередной раз наполнили свои бутылки, на Гуся обрушились сразу четыре струи воды. Клевреты пытались отбить своего вожака, но безуспешно. Гусь бросил свою «обсыкалку», а потом, закрывая лицо руками, развернулся спиной к нападавшим и ринулся наутёк. Дольше всех его преследовал Лежа, направляя струю за шиворот верзиле и припоминая для бодрости духа ругательства Дика Сэнда из «Пятнадцатилетнего капитана», которого он взялся читать на каникулах: «Чёрт возьми, Негоро, сукин ты сын, ещё одно нарушение дисциплины, и я вышибу твои дрянные мозги прямо на палубу!»
Теперь пацаны возвращались домой с видом триумфаторов, ощущая себя тимуровцами, которые только что дали достойный отпор квакинцам. Время близилось к обеду, и время от времени у подростков громко урчало в пустых животах.
Серого и Юшмана растили матери-одиночки, работавшие уборщицами, Костик жил с родителями-пенсионерами, а Лежа – с бабушкой и дедом. Уборщицы получали восемьдесят рублей, пенсионеры – девяносто. Кормильцев с зарплатами литейщиков и фрезеровщиков на заводах, в триста-четыреста рублей, у них не имелось.
Впрочем, у Лежи был ещё дядя Саша – бетонщик на заводе ЖБИ, который месяц назад записался добровольцем и уехал в командировку строить под Чернобылем жильё для ликвидаторов аварии. Бабушка напутствовала его словами: «Хоть там не пей!» Вдохновлённый примером дяди Саши, Лежа перестал бояться «радиоактивных осадков» и свободно разгуливал в лёгкой болоньевой куртке по блестящему асфальту мокрых улиц, наблюдая, как пассажиры осторожно выходят на остановках из троллейбусов с уже раскрытыми зонтами и панически спешат к ближайшему укрытию.
– Эх, – глубоко вздохнул лохматый белобрысый Серый, – жаль, нельзя теперь есть фрукты.
– Кто тебе сказал? – спросил Костик с мягкими завитками золотистых волос, будто обсыпанный древесной стружкой.
– Мать сказала.
– И мне матуха говорила, – поддержал Серого Юшман.
– По телику учёного показывали, – вмешался коротко подстриженный на лето Лежа, – так он говорит, что можно съесть триста килограмм чернобыльских яблок и ничего не будет.
– Триста килограмм, – Серый запрокинул голову вверх, щупая голодными глазами незрелые плоды в кронах деревьев, он был похож на муравья в высокой траве. – А если я больше съем?
– Вырастут рога и копыта, – обидно прыснул Костик. – В корову превратишься.
– Сам ты корова, Костай!
– И больше съешь, ничего не будет, – успокоил Серого Лежа. – У нас же нормальные яблоки.
– Смотрите, что творится! – с тяжёлой одышкой проговорил возникший на пути подростков высокий и крупный старик, постоянно гулявший здесь со своей мохнатой болонкой.
Взрослые называли его Толиком, а детвора – Бегемотом из-за непомерного пуза. При сокрушительных вздохах, а сокрушался набожный и пьющий старик довольно часто, у него то и дело вылетали пуговицы из петелек. Концы рубахи разъезжались в разные стороны, обнажая слипшийся пупок, похожий на третий глаз в спящем режиме. Жил Толик в угловом подъезде, вместе с Лежей, Костиком и Серым, только все на разных этажах. Подженился он к старухе-вахтёрше с прескверным характером по прозвищу Седая. Вместе они дневали и ночевали в одной смене на самом крупном в городе заводе, который в войну вывезли за Урал, а потом вернули обратно.
– Солнце жарит, как в аду, и это нам Божье наказание! – пробасил Бегемот, преградив путь пацанам.
Лежа вспомнил, как перед каникулами возле его школы появилась тщедушная старушка. Вся в чёрном, как тень, она комично призывала молиться Богу, ибо близятся времена антихристовы. Ребятня сразу окружила чудную старушку, весело дурачась: «Мы, пионеры, в Бога не верим – вот те истинный крест!» Но разве Бегемоту такое скажешь? Он огромный, будто Циклоп из мультиков. Пузище – тунгусский метеорит, придавит – мокрого места не оставит. А ещё у него увесистая палка, на которую он, кряхтя, опирается при ходьбе.
– Разрушили, нехристи, озоновый слой, совсем стало невмоготу. – Старик вынул из кармана белой рубахи клетчатый платок и стал собирать в него бегущие по выбритым пухлым щекам струйки пота. – Реакторов понаделали, в космос полезли, бахвалятся: «Где Бог? Не видели мы его нигде? Бога нет!» А я так отвечу: «Не там ищете!» Есть Бог! И Он здесь! – Бегемот с чувством стукнул себя кулаком в грудь. – У меня и у вас! У всех!
Болонка обнюхала сандалии Юшмана и лениво потрусила дальше. Подростки осторожно обогнули Бегемота, будто весенний ручеёк, встретивший на своём пути крупный камень, и направились к арке своего дома. Старик протёр платком затылок, покачал головой, побурчал и посеменил вслед за собакой.

Простившись с Юшманом, который жил в южной части перпендикулярного дома, Лежа, Костик и Серый свернули в арку. Нередко в ней бесчинствовал ветер, будто привидение, пойманное в ловушку. То в плечо толкнёт, то над ухом завоет, то начнёт в лицо швырять разным мелким крошевом, подобранным с асфальта. Леже нравилось преодолевать это препятствие не меньше, чем обводить с мячом полкоманды соперника на школьном стадионе и забивать гол.
Стена третьего этажа над аркой была наглухо заложена кирпичом. Там находилась нежилая квартира, проникнуть в которую можно было через подвал, забравшись наверх по выступающим из стены в шахматном порядке кирпичам. Эту квартиру и превратили в свой штаб подростки, натащив в неё картонных коробок, пенопласта и сидушек от развалившихся стульев и кресел.
Но сейчас перед ребятами стояла куда более сложная задача – проникнуть в свой угловой подъезд. На нижних этажах в нём жили самые зловредные в доме бабки-самогонщицы. И зимой, и летом они, будто церберы, сидели или стояли возле входной двери. Старые мегеры знали назубок вымышленные ими же самими биографии жильцов и распространяли про них несусветные небылицы. Едва тот или иной человек, возвращаясь с работы, переступал порог своего подъезда, как слышал за спиной о себе такое, что ему стоило неимоверных усилий, чтобы не превратиться в Раскольникова.
Однажды терпение жильцов лопнуло. Они отрядили из своих рядов пару крепких мужиков на ответственное диверсионное задание, и те ночью уволокли куда-то лавочку, на которой сидели бабки. Тогда старухи придумали выносить на улицу деревянные ящики, но тут на борьбу с ними поднялись мальчиши-кибальчиши. Самогонщицы ненавидели детей за шумные игры во дворе, а дети платили им той же монетой – шалили ещё больше. Стоило бабкам покинуть свою вахту на обед и оставить у подъезда ящики, как через пару минут тары уже не было.
Намаявшись с этой напастью, старухи стали каждый раз заносить и снова выносить свои сидушки. Но порой случалось так, что они забывали про эту обременительную процедуру, и тогда ящиков опять как не бывало. За это они ещё больше возненавидели детей и сидели у подъезда, злобно поглядывая по сторонам и грозно размахивая хворостинами, которые у мегер имели двойное назначение. Ими стегали детей и отмахивались от комаров.
Лежа осторожно выглянул из-за угла арки. Бабки пока ещё не собирались на обед и привычно восседали у подъезда. Самая лютая из них – крючконосая Гундоска, высохшая, словно мумия, с пожелтевшим лицом, напоминающим старую скомканную газету. От её огненной воды, которая горела синим пламенем в кружке, буквально за год сгорел и помер слабохарактерный зять, а дочка тронулась умом. Продолжение рода Гундоске не светило, и она особенно остервенело лупила «безотцовщин» ивовым прутом.
Рядом с Гундоской дежурили две её дебелые подруги – Ленка и Седая. Одна имела вид лихой разбойницы, всегда поддатая, красномордая, с длинными чёрными волосами. Другая – с мучнистым властным лицом вахтёрши, мутными глазами и плешью на макушке. В разгар антиалкогольной кампании самогонщицы сбывали своё пойло только самым проверенным клиентам. Остальным, кто привык раньше отовариваться в ликёро-водочных отделах, категорически отказывали и отрицали свою причастность к постыдному ремеслу. Один обозлённый фрезеровщик с девятого этажа, припомнив, что старухи, будучи девицами, два года жили в немецкой оккупации, каждый раз, возвращаясь домой, зависал на крыльце подъезда и громко напевал будто бы самому себе: «Эх, Семёновна, какая хитрая, любила Сталина, потом и Гитлера».
Лежа обрисовал товарищам диспозицию противника. Ребята решили не ждать, когда бабки проголодаются и уберутся в своё логово. По общей команде «три-четыре» пацаны вихрем вылетели из-за угла арки и чуть не сбили коренастую Нельку, недоучившуюся студентку технологического института, осторожно спускавшую по ступенькам крыльца прогулочную коляску со своим годовалым малышом. Старухи воспользовались этой закупоркой, повскакивали с ящиков и принялись охаживать пацанов хворостинами, выкрикивая:
– Черти проклятые!
– Молокососы!
– Безотцовщины!
– Что вы творите?! – закрыв собой ребёнка и подставив спину бабкиным хворостинам, заверещала Нелька. – Я мужу пожалуюсь!
Но эта угроза не возымела должного действия. Нелькин муж Вовка, низенький и круг­лый, как колобок, мужичок с добродушной улыбкой от уха до уха был совсем не тем человеком, которым принято пугать прожжённых негодяев. Работал он водителем троллейбуса. Лежа всегда заходил через переднюю дверь Вовкиного восьмого маршрута и по-свойски здоровался с соседом через приоткрытый проём в кабинке водителя. А Вовка, вальяжно перещёлкнув похожие на чёртовы пальцы тумблеры, закрывал двери, жал на педаль, ехал дальше и широко улыбался утреннему солнцу.
– Уйди, курица! – зверски зарычала Ленка, заметив, что тощим пацанам, покусанным хворостинами, всё же удалось просочиться в подъезд.
– Чего? – молодая мать развернулась передом к старухам, воткнув кулаки в бока, так в гневе делали её крестьянские предки, не хватало только кочерги или ухвата поблизости. – Да я заявлю на вас!
– Что ты заявишь?
– То, что видела!
– Что ты видела?
– Видела, как вы сахар да дрожжи авоськами таскаете!
– Бесстыжая!
– Мы варенье варим!
– Блины печём!
– Вот придут к вам с обыском, и увидим, что вы там варите или гоните!
– Ах ты, бесстыжая!
– Недоучка!
– Мы сами на тебя заявим!
Ребёнок в коляске выглядел вылитым своим отцом за рулём, только в миниатюре, и казалось, ему на роду было написано продолжить трудовую династию водителей троллейбусов. Только вид у него был совсем не благодушным, как у Вовки. Малыш хмурил брови, надувал щёки, а потом выплюнул соску и громко разревелся.
– Вот клянусь, – рассвирепев, Нелька вцепилась в коляску и покатила её вперёд с дребезжанием по шершавому асфальту, – я не поленюсь проехать две остановки до «будки» и заявлю на вас!
Казалось бы, всё это можно было сделать уже давно, однако люди боялись въедливой советской милиции не меньше, чем стоматологов. Стоило пригласить таких анискиных, как, начав распутывать одно дело, они, увлечённые процессом, обнаруживали зацепки для возбуждения новых, потому что люди есть люди – кто без греха?..

Пацаны заскочили в подъезд, как мыши в норку. Опираясь на крашеные перила, они тяжело дышали и сопели от обиды. Глаза тоскливо блуждали по бетонному полу. Но тут всем в носы, будто нашатырём, шибануло жареной картошкой. Желудки у ребят заурчали, как у голодных зверят.
– Мать картохи нажарила! – обрадовался Костик.
Серый помрачнел, его дома ожидал в лучшем случае ломоть хлеба, который он сверху посыпал крупномолотой украинской солью и поливал краснодарским подсолнечным маслом.
Костик будто в лунатика превратился, он только с пятого раза попал ключом в замок, а Лежа с Серым вызвали лифт и поехали наверх. Один на пятый этаж, другой – на восьмой. В лифте Серый то и дело сглатывал слюну, кадык на его тонкой шее дёргался то вверх, то вниз. В лихорадочно блестящих глазах читалось, что Серый сейчас готов съесть что угодно и кого угодно, хоть прямо здесь, в лифте. Чтобы отвлечь товарища от столь пагубных мыслей, Лежа непринуждённо спросил:
– Хочешь карамелек?
– Хочу.
– Только завтра.
– Лежа, а что мы будем завтра делать?
– Мстить.
Двери лифта открылись с грохотом и лязгом. Лежа нехотя пожал липкую ладонь Серого, вышел и позвонил в дверь. От неё всегда пахло чем-то щемяще родным. Сердце у Лежи всегда сладко замирало, когда после звонка он, уткнувшись носом в мягкую обивку, прислушивался и ждал за дверью неторопливых шаркающих шагов бабушки и двойного поворота ключа в замке.
– О Господи! – бабушка открыла дверь и схватилась за сердце, её большая грудь всколыхнулась.
Щупленький внук стоял перед ней нахохленный, будто вернувшийся с войны. Крепко сжатые скулы, жёсткий непримиримый взгляд, мокрая одежда топорщилась бугристыми складками, а на руках и ногах алели тонкие полосы от хворостин самогонщиц.
– А ну, дай сюда! – бабушка нервно дёрнула рукой, пытаясь забрать у Лежи «обсыкалку». – Выброшу в мусоропровод!
Ещё недавно бабушка сама несколько часов кряду кипятила в кастрюле эту бутылку из-под шампуня, чтобы размягчить толстый и твёрдый пластик, – чем бы дитя ни тешилось…
– Не дам, – внук спрятал своё «оружие» за спину и отступил на два шага назад.
– О-о-о, – протяжно простонала бабушка, и глаза её заволокла дымка. – Неслух, он и есть неслух!
Она перекинула через плечо длинное кухонное полотенце и, оставив входную дверь нараспашку, пошла в спальню. Бабушка словно бы предоставляла внуку свободу выбора: хочешь – заходи, сушись и ешь, а не хочешь – иди куда хочешь.
Раздосадованный Лежа с комом в горле зашёл в квартиру и тихо, без скрипа, закрыл дверь. Скинув мокрые сандалии, он легко и почти неслышно пробежался босыми ногами в их общую с дядей Сашей комнату. Там он просунул руку за спинку дивана и спрятал «обсыкалку» в потайном месте.
Потом Лежа достал из шифоньера сухую одежду, а мокрую, забравшись на табурет, развесил на балконе, где в углу стояли две хоккейные клюшки, лыжи, санки и лук со стрелами, который он смастерил вместе с дедом. На полу лежал, а порой и перекатывался, когда на балкон врывался буйный ветер, кожаный футбольный мяч. Мальчик любил пинать его об стену, чем постоянно вызывал неудовольствие и переполох, как в курятнике, у соседей справа. Но что поделаешь, если ноги так и чешутся ударить по мячу, особенно после того, как советская сборная на чемпионате мира наколотила шесть безответных голов венграм.
Лежу не интересовали ни солдатики, ни машинки, ни другие игрушки из «Детского мира». У него в тумбочке хранились шахматы, шашки, карты, домино и самодельные «бродилки» из картона с фишками и кубиками. Под тумбочку в самый угол был засунут настольный хоккей, чтобы никто не наступил и не сломал рычажки, приводившие в движение металлические фигурки хоккеистов. Но самым главным его увлечением были книги. Если дядя Саша покупал в киосках Союзпечати совсем что-то неудобоваримое для ума, лишь бы забить книжный шкаф, то племянник был куда разборчивей.
Почти каждый день Лежа заходил в самый большой книжный магазин и интересовался новинками. Но чаще покупал или выменивал нужные книги у знакомых. На его этажерке в углу комнаты стояли плотно притиснутые друг к другу книги с произведениями Аркадия Гайдара, Эдуарда Успенского, Валентина Катаева, Марка Твена, Жюля Верна, Фенимора Купера, Вильгельма Гауфа, Джека Лондона, русские, французские, арабские сказки, история фараонов, мифы Древней Греции…
И сейчас мальчик испытывал смешанные чувства: то ли пойти на кухню перекусить, то ли взяться за продолжение «Пятнадцатилетнего капитана». Для многих его сверстников выбор выглядел вполне очевидным в пользу обеда в виде наваристой ухи из карпа или жареной картошки с грибами. Но Лежа принадлежал к когорте тех устойчивых к гастрономическим соблазнам стоиков, про которых ещё древние говорили: «Не хлебом единым жив человек».
Книжные приключения настолько будоражили его сознание, что чувство голода словно в бездну проваливалось, подавая откуда-то из глубин едва ощутимые для желудка импульсы. А потом, когда Лежа увлечённо впитывал страница за страницей новые книги про Маленького Мука или Синдбада-морехода, в нём просыпался такой священный трепет, который, мальчик был в этом уверен, будет в нём всегда и не умрёт никогда.
Страсть к соревновательным играм и художественным книгам сделала его одновременно уравновешенным и взрывным. Товарищам было интересно с ним, но порой и боязно, поскольку приключения имеют и обратную сторону медали. Читая книги запоем, Лежа по ночам видел фееричные сны и жил с ощущением постоянного праздника в сердце. И ему хотелось вовлечь в этот праздник всех обитателей их большой многоэтажки, в которой жило полторы тысячи скучающих людей.
Мальчику часто снились герои из его любимых книг. Снилось, как он с Томом и Геком сплавляются на плоту по Северскому Донцу. На берегу их отчаянно выкликает Белый Клык. Причалив к нему, ребята направляются в глубину амазонских джунглей вслед за умной собакой. Там они находят в бревенчатой избе истекающего кровью красного командира с секретным донесением, зашитым в гимнастёрке. Вокруг по его душу гиенами рыскают стаи петлюровцев, разрубая саблями лианы и ужасно коверкая русскую речь. Не мешкая, ребята сооружают из подручных средств воздушный шар и вместе с раненым командиром воспаряют над Сосновкой. Петлюровцы, на которых сверху падают мешки с песком, плюются, ругаются и, ничего не видя, рубят друг друга в капусту, а мальчиши-кибальчиши держат курс на Москву, чтобы вручить секретный пакет лично товарищу Фрунзе.
И как было бы здорово, думалось на каникулах по утрам Леже, если бы подобную катавасию привнести в серую жизнь их двора. Чтобы старухи не зевали на лавочках, мужики не кисли за домино в беседке, дети не слонялись бесцельно по солнцепёку, а чтобы все вместе на импровизации крутились во дворе, будто акробаты в цирке.