ВОЕННАЯ ПОЭЗИЯ
Александр БАЛТИН
Ударят в бубен сознанья восемь строк: опыт, пропитывающий их, слишком отличен ото всего, что может получить человек в обыденной жизни; ударят, вибрируя поэтическим совершенством, завораживая, словно меняя нечто в устройстве сердца:
Мой товарищ, в смертельной агонии
Не зови понапрасну друзей.
Дай-ка лучше согрею ладони я
Над дымящейся кровью твоей.
Ты не плачь, не стони, ты не маленький,
Ты не ранен, ты просто убит.
Дай на память сниму с тебя валенки.
Нам ещё наступать предстоит.
Неважно, что ещё написал И. Деген (он написал немало первоклассных стихов), этих восьми строк достаточно для поэтического бессмертья.
Пока развернётся почти мистическое действо подо Ржевом из шедевра совсем не мистика А. Твардовского:
Я убит подо Ржевом,
В безыменном болоте,
В пятой роте, на левом,
При жестоком налете.
Я не слышал разрыва,
Я не видел той вспышки, –
Точно в пропасть с обрыва –
И ни дна ни покрышки.
И во всем этом мире,
До конца его дней,
Ни петлички, ни лычки
С гимнастерки моей.
Развернётся, уходя болью к корням, завораживая безымянностью, словно силится поэт поднять всех убитых, будто воплотить тщится завет старого русского философа Фёдорова, которого едва ли читал: воскрешение отцов…
Здесь – всех сразу: сыновей, братьев…
Скупо, точно, жарко, афористично характеризует войну безумно молодой М. Кульчицкий – а ему и пожилым стать не суждено:
Война ж – совсем не фейерверк,
а просто – трудная работа,
когда, черна от пота, вверх
скользит по пахоте пехота.
Будто всё просто – коли судить по мере стиха, сколь сложно в действительности покажет стальными цветами правды С. Гудзенко:
Бой был короткий. А потом
глушили водку ледяную,
и выковыривал ножом
из-под ногтей я кровь чужую.
Сухо и страшно прописанный образ поразит, в том числе стыдом: а ты бы сегодняшний мог пройти такое?
Вечно будет звучать симоновский призыв, витать в пространстве огненным язычком любви:
Жди меня, и я вернусь.
Только очень жди,
Жди, когда наводят грусть
Желтые дожди,
Жди, когда снега метут,
Жди, когда жара,
Жди, когда других не ждут,
Позабыв вчера.
…В печурке вьётся огонь.
Он вьётся так по-домашнему, столь уютно начинается стихотворение… пока не грянут набатно четыре шага, отделяющие от смерти:
Бьется в тесной печурке огонь,
На поленьях смола, как слеза,
И поет мне в землянке гармонь
Про улыбку твою и глаза.
Про тебя мне шептали кусты
В белоснежных полях под Москвой.
Я хочу, чтобы слышала ты,
Как тоскует мой голос живой.
Ты сейчас далеко-далеко.
Между нами снега и снега.
До тебя мне дойти нелегко,
А до смерти – четыре шага.
Туго и нежно переливаются соки жизни в стихе А. Суркова…
Грянут сороковые, увиденные Д. Самойловым, разойдутся тяжестью разъезженных дорог, ворохом похоронок, болью и необходимостью выжить:
Сороковые, роковые,
Военные и фронтовые,
Где извещенья похоронные
И перестуки эшелонные.
Гудят накатанные рельсы.
Просторно. Холодно. Высоко.
И погорельцы, погорельцы
Кочуют с запада к востоку…
И навеки, подчиняясь зову, сколько бы перевёрнутое время ни пыталось опорочить, будут звучать «Коммунисты…» А. Межирова, каким – только вперёд, согласно вектору совести и долга:
Повсеместно,
Где скрещены трассы свинца,
Или там, где кипенье великих работ,
Сквозь века,
на века,
навсегда,
до конца:
– Коммунисты, вперед! Коммунисты,
вперед!
Необъятность военной поэзии и поэзии о войне вселенной, испускающей благородные лучи, касается нынешних заскорузлых от прагматизма и эгоизма сердец.
Ответят ли?
