Две копейки

Скрипели колёса, перекатываясь через вымытые дождевыми водами коренья. Кусты олешника и орешника царапали бока телеги. Сидя на охапке сена, Ганна считала деньги и выспрашивала у подруги:
– Прасковка, а Прасковка, сколько денег колдуну дашь?
– Сколько скажет, столько и дам, – ответила Прасковья. И потянула вожжи: – Но-о-о!
Гнедая махнула хвостом и пошла быстрее. Беда свела и направила двух молодух в дальнюю дорогу. И никто в селе не знал, куда они поехали
Ганна намедни выдала замуж дочь. На свадьбе пела частушки и с зятем так плясала, что искры из-под каблуков сыпались. «Ой, бедовая! Не берут её годы, – с завистью шушукались бабы. – Такая молодая, а уже дочку замуж отдала. А сама-то! Сама-то что творит – пляшет, а сатиновая юбка на ней так и ходит, так и ходит! Мужики головы своротили. Куда муж смотрит? Приструнил бы!»
Отгуляли свадьбу, а вскорости пришла беда нежданная во двор Ганны. На самый сенокос у мужа спину скрутило. Потом корова заболела. По два ведра молока в день давала кормилица, а сейчас едва три литра надоишь, и вялая – чуть ходит. Тут и третья беда постучалась – на кур мор напал: теряют перья и дохнут.
Ганна прилегла на телеге и снова заговорила:
– Вчера Фрося забегала узнать, в чём дело. Боится соседка, вдруг и её куры передохнут. Постояла, головой покачала и догадку шепнула: может, Манька через забор черники сыпанула твоим курам – на дождь. Дождя-то давно не было!
Ганна задумалась: окружили её невзгоды, пришла беда – отворяй ворота.
– Может, кто наколдовал? – пожимала она плечами через минуту и опять пересчитала деньги. Затем спрятала узелок на груди и окликнула Прасковью: – Фрося говорила, что Манька моим курам через забор черники сыпанула, дождь кликала.
– Не говори глупости, ты чересчур суеверная, – отмахнулась Прасковья и поправила платок. – От черники куры не несутся, а твои дохнут. Это куриный мор. Лучше подумай, что они такое съесть могли.
Прасковья считалась в деревне женщиной грамотной. Ее брат Григорий работал учителем в соседней деревне, и она год училась на учительницу, потом замуж вышла. Семью их в селе считали зажиточной. Благодаря тому, что с рассвета до заката они все дружно в поле работали, родители смогли отправить учиться в город двоих из пяти детей.
Телега скрипела, подпрыгивая на ухабах.
– Суеверной! – скривив губы, передразнила Ганна. – А сама? Чего сама-то к колдуну едешь? Ты ж грамотная!
– Будто не знаешь, – буркнула Прасковья.
Ганна знала беду Прасковьи. Замужем за Азаром шесть лет, а детей нет. Первого ребёночка Прасковья родила, как и положено, в нижнюю юбку завернула, сходила за бабкой-повитухой. Та помогла роженице и дитя покупала. А через день, подвесив люльку на сук дерева, женщина жала жито в поле, подбегая, когда дитя проснётся. Качала и приговаривала: «Солнышко моё ясное, глазки небесные». Глазки у ребёнка были по её роду – голубые. У Азара – карие, и сам он смуглый да чернявый. Не одна девица по нему сохла, а он выбрал её, Прасковью
Любили они с Азаром друг друга, жили дружно. Трижды рожала Прасковья здоровых детей и трижды хоронила, мальчика и двух девочек. Каждый раз сама умирала, когда хоронила. Нет большего горя для матери, чем пережить дитя своё. Беда поселилась в их доме: не доживали детки до года. Были смышлёные, красивые, гулили, как их сверстники, а потом в один день поднималась температура, и не успевали их до доктора довезти. Вот и собралась Прасковья в дорогу, ибо понять не могла, за что судьба её наказывает.
Ехать к колдуну далеко, на другую сторону Днепра. Шла поголоска, что сильный колдун там живёт, многим помогает. Но с соседями не общается, сам по себе, как бирюк. Может, и ей поможет? Собрала все деньги, взяла яиц, сала, полотна домотканого и поехала с Ганной: подруга боевая, с ней не пропадёшь. Дорога в основном по лесу.
Ганна опять с платочком возится, деньги пересчитывает, то так разделит, то этак.
– Прасковка, а Прасковка, говорят, что он всё видит и знает. Так сколько ему денег дать?.. Вот эти деньги я спрячу подальше, а в карман положу пять рублей. Если что, скажу, у меня больше нет, – бормочет Ганна, пряча завязанные в платочек деньги за пазуху. – Говорят, на шее у него в мешочке из домотканого холста цветок папоротника, в лесу сорвал в полночь на Купалу и с тех пор стал провидцем.
Никто в деревне не помнил жены колдуна, давно умерла. Ходили к деду на поклон и колхозники, когда лошадей бандиты угнали. Помог, а потом воры пришли с ним счёты свести. Видели люди, как убегали те из дома колдуна с расширенными от ужаса глазами.
Выехали молодицы на зорьке, а приехали, когда солнце за полдень перевалило. В деревне расспросили, что да как, где дом колдуна. Подъехали. Изба старая, на отшибе, изгородь почернела от дождей и кое-где пошатнулась. Немудрено, деду-колдуну уже за 100 лет.
– Издалека приехали? – навстречу женщинам вышел седой старик, поверх чистой рубахи накинута безрукавка из волчьей шкуры. Худой, а глаза чистые, без старческой поволоки, внимательные. Посмотрит – мурашки по коже, кажется, всё нутро видит, и души от него не отворотить.
Улыбнулся старик в седую бороду – и сразу к Ганне:
– Ну что, молодица! Всю дорогу деньги считала, сколько мне дать? Не переживай, не возьму я денег. Стар уж, ничего мне не надо. И за так вам помогу.
– Мы из Ямницы, – заговорила Прасковья, чтоб дать опомниться Ганне.
– У тебя беда от сглаза, – старик рассматривал Ганну. – Дочку замуж отдавала?
– Отдавала… – прошептала изумлённая Ганна.
– На свадьбе плясала? Вот и наплясалась – сглазили тебя! Пошепчу воды, всё пройдёт, и скотина поправится. – Затем подошёл к Прасковье: – Посиди пока на лавке, молодица. Твой вопрос серьёзный.
Погладил бороду, поцеловал мешочек, что на шее носил, перекрестился на образа и вышел в другую комнату. Тихо сидели женщины на лавке. Изба небольшая, пучки сухих трав на стенах. Длинная скамейка. Пол чистый, интересно, кто его так вымыл? На печи чугунки перед заслонкой. В углу кочерга и ухваты. Дом как дом. Наконец вышел дед-колдун, протянул Ганне бутылку с водой:
– Три дня умойся на зорьке да по три глотка пей натощак. Всё наладится, но больше не хвастай.
Ганна покраснела: она действительно любила прихвастнуть. Протянула платочек со всеми деньгами, который прятала от колдуна. Дед улыбнулся, не взял:
– Не нужны мне деньги, молодица. Но что жалеть перестала – уже хорошо. Подожди во дворе, я с подругой твоей поговорю.
Вышла Ганна, а дед и говорит Прасковье:
– Была до тебя у твоего мужа любушка, Маланьей зовут. Ночевал он у неё, а потом тебя увидел – и так полюбилась ты ему, что всё прошлое позабыл. Ты ничего не знала, а Маланья вас не простила.
Маланья жила через три дома от них. Расстроилась Прасковья, аж слёз не сдержала:
– Маланья действительно смотрела на меня искоса.
Дед посоветовал:
– Поищи у угла дома закопанный горшок, сожги всё, что в нём будет, и горшок разбей на перекрёстной дороге. И не плачь, не виновата ты. Не твоя судьба этот мужчина, удивляюсь, как вы вместе. Но, видать, бывает любовь сильней судьбы. Дам я тебе двоих деток, звать их будут Николай и Татьяна. – Старик протянул Прасковье две копейки. – Бери. Это доля и счастье твоих детей.
Положила Прасковья копейки в карман юбки.
– Не в кармане носи! – строго прикрикнул колдун. – В мешочек да на шею, как ладанку. Не забудь, это доля твоих детей! Будут они большими людьми, и дети их будут учёные и души щедрой. Великой силой будут наделены, как избранные. Не всем это понять, порочному постичь чистоту не дано…
Не всё запомнила и поняла Прасковья из сказанного. Но что дети будут, обрадовалась. Поцеловала руку старику, поблагодарила: в тот момент всем сердцем верила, другой надежды у неё не было.
После поездки действительно нашла женщина под углом дома горшок, сожгла всё, что в нём было, как дед приказал. А через год у Прасковьи родился хорошенький мальчик, Григорием назвали. Не до давней дальней поездки было женщине, когда рожала да за ребёнком ухаживала, хорошо хоть, что копейки положила в сундук среди полотна. В забобоны да знаки верится, когда плохо, а когда хорошо, то и хорошо.
Не дожил Гришенька до года. И тогда вспомнила Прасковья колдуна, горевала и винила себя. Пошила мешочек, положила в него две копейки и стала носить на шее. Прошло время, и на праздник святого Николая родился у неё сыночек, назвали Николаем. А ещё через год родилась девочка. Родители мужа настояли, чтобы назвали Галей.
Девочке полгода было, когда пошёл Азар в сельсовет метрику выписывать. У сельсовета мужики собрались, ведут разговоры. Увидели Азара, окликнули:
– Ты куда, Азар?
– В сельсовет, дочку записывать.
– А как назвали?
– Галкой.
– Ну что это за имя – Галка? Придумали! Галка вон на заборе сидит… Назови Татьяной – красивое имя, старинное.
На заборе и впрямь сидела галка, поворачивая голову, глядела на мужиков то одним, то другим глазом. Достали мужики бутылочку, выпили за здоровье Татьяны. Повод-то хороший! После этого ничего не оставалось Азару, как записать дочку Татьяной. Так и сложились имена те, что дед-колдун называл. Долго ещё дома Татьяну Галкой звали, да потом привыкли.