Хунхузы 

Виктор УСОВ

Летним погожим днём одна тысяча восемьсот девяносто восьмого года пароход «Силач» буднично и степенно шлёпал плицами гребных колёс по непроницаемо коричневой поверхности Сун-хуа-цзян . Корпус судёнышка, словно дворовый бобик в лютую стужу, трясся и вибрировал, распространяя дрожь всем предметам, находящимся на палубах речного труженика. Загнанное серд­це судна – ​паровая машина, – ​кажется, из последних сил толкала блестящие от масла поршни вверх-вниз, вверх-вниз, заставляя тяжёлый кривошипно-­шатунный механизм со всеми его штоками и ползунами, сочленёнными с коленчатым валом, натужно вертеть гигантские гребные колёса. Перекрывая стук и грохот более крупных деталей главного двигателя, через равные промежутки времени из машинного отделения доносился
вырывающийся из-под клапанов шепеляво свистящий звук отработанного пара, выпущенного эксцентриками. Лёгкие судна – ​его кочегарку – ​лихорадило. Подле топочных котлов температура взлетала выше пятидесяти шести градусов. Добавляя всей этой механической вакханалии трагизм «Заката богов» , раскалённые котлы, надсадно откашливаясь сажей сквозь трубы, пачкали синие небеса Маньчжурии жирной копотью.
Если с жёлтой рекой, чью поверхность уродовали серой чешуёй островки и галечные наносы, всё было понятно: «не зевай – ​мели кругом!», то проплывающие мимо низкие слоистые берега, мирно кудрявясь ильмом, зазывно серебрились серпантином ивовых листьев. Обманчивая красота. Сойдёшь с воды на пикничок под коньячок, а на лужайку с угощающимися господами наскочат азиатские бандиты. И на реке, и на твёрдой земле в здешних местах честному люду не найти спасенья от кровожадных хунхузов.
Меж тем на широких просторах торфянистой поймы трава из сочно-­зелёной весенней муравы к последней декаде июля вызрела в жухлое нечто. Дело ясное. Лето подходило к своему печальному завершению. Уходящий вниз по реке пароход ещё совсем недавно стоял у новенького амбаркадера  посёлка с оригинальным названием Сунгари, принадлежащего обществу Китайско-­Восточной железной дороги. С появлением на карте Маньчжурии оного населённого пункта илистая река ожила. Кому не хочется заработать «баснословные барыши» на водных перевозках! Вот и вложили охочие до денег дельцы немалые средства в постройку речных флотилий. Пару часов назад «Силач», принадлежащий купцу Тифонтаю , прогудев паровым гудком, разошёлся левым бортом с пароходом «Святой Иннокентий», подымавшимся с грузом рельсов и шпал для строящейся дороги, а следом за самим «Силачом», нагоняя его, с порожними трюмами тянулся чернобокий «Благовещенск».
Вспоминая «тишь, да гладь, да Божью благодать», царившую в недалёком прошлом на условной акватории Сун-хуа-цзян, капитан Судаков улыбнулся в густые усы: «Я на реке с девяносто пятого, а господа строители дорог – ​с прошлой весны. Учёные, вишь, они! Не посоветовавшись с бывалыми речниками, погнали “Благовещенск” в рейс малой водой. Это же надо! От Хабаровска большой водой чапать до речного переката  к деревеньке Хао-бин дня два-три. Не больше! А мелководьем – ​идти и идти! Вот что значит шальные казённые деньги!»
Илью Павловича на реке ценили за талант судоводителя, а его любимую присказку «опыт либо есть, либо его не пропьёшь!» всяк, кому не лень, по случаю и без оного вворачивал в собственные тирады. Приятные неспешные, как речное течение, мысли капитана не мешали ему зорко вглядываться вдаль. Река не море. Сегодня ты здесь прошёл играючи, покачивая бортами, а завтра напорешься форштевнем на мель. На пресной воде нужно быть предельно внимательным. Но размышлять на вахте не возбранялось, и Судаков любил помечтать.
Хоть на людях капитан и довольствовался простотой бытия, втайне он был терзаем множеством богопротивных страстей. Ничто из человеческих пороков не было чуждо Илье Павловичу. А как доподлинно известно, для полноты счастья нужно злато-­серебро. От природы капитан был ухватист и жутко предприимчив. Илья Павлович полагал: «Опять же купец платит сполна! Ты знай экономь в рейсе на мелочах да бери груза побольше. Деньги, те просто валяются на берегу. Принял на борт какую деревенщину. Да пускай хоть со скотиной грузится! Доставил к месту, так кому от того вред? Оказия по пути вышла. Обществу добро – ​нам прямая выгода!» С надстройки на обносе  донеслось жалобное блеянье, могучее мычанье, квохтанье несушек, хлопки крыльев и петушиный крик. Капитан на мостике возрадовался. «Хвала богу и обстоятельствам! Ноев ковчег, а не пароход!»
Довольный Судаков кивнул рулевому и, подойдя к застеленному картой столу, покрутил ручку коленчатого механизма граммофона. Он любил музыку и красивые модные вещи. Не беда, что они, вещи, громоздились поверх картографического изображения речного русла. Главное, на кожаном коробе новой капитанской забавы роскошествовал золотой логотип «Граммофон Берлинер» . Красиво! Целлулоидная  пластинка закружилась-­завертелась, и лепесткового вида вызолоченная труба усилила шипящий звук трущейся о звуковую дорожку иглы. Но вот зазвучали вступительные аккорды молодецкой песни, и, вздрогнув, пассажиры «Силача» поворотили лица к небу:

Вниз по матушке по Волге, по Волге…

Под разухабистый бас  пароход, вверенный заботам капитана Судакова, окончательно сделался схож с вертепом или плавучим цыганским табором. Корму, бак, лёгкую надстройку полубака, всё свободное место на палубах заполонили путники всех мастей, национальностей и вероисповеданий, мигрирующие по ведомым одному Богу делам. С мешками, тючками, коробами и сундуками, живностью и семейством, этот беспокойный народец благодаря «доброте» Ильи Павловича мог рассчитывать благополучно и, главное, без труда добраться до необходимого ему места. Капитану нравилась кочевая жизнь. Кругом приволье, свежий воздух, дивные ароматы. В уши льётся какофония природных звуков. Глаз радуют сменяющиеся по борту пейзажи. Всё время в дороге. На уныние нет ни минуты. Беспрестанно меняющиеся образы, типажи и расы перевозимых им людей, и он, в сиянии очей любующихся его статью жеманниц, царствует на мостике над всем и вся.
В форменном наряде путей сообщения: тёмно-­зелёного сукна двубортный сюртук о десяти золочёных пуговицах, золотое шитьё якорей на отложном синего бархата воротнике и широкие золотые галуны с завитком «петли Нельсона» на рукавах – ​«первый после Бога» – ​он казался путешествующим особам вседержителем. Дамам, бабам и девкам, тем и вовсе чудился «писаным красавцем». Элегантный во всём, Илья Павлович, находясь в рубке или на мостике, ни при каких обстоятельствах не снимал франтоватых белых перчаток, и, заметив с палубы блеск милых глаз, галантный кавалер сию же минуту посылал красавице ответный салют, ухарски касаясь двумя пальцами бронзового ранта  на прямом прошитом позолоченной канителью козырьке капитанского кепи.
Рассекая водное полотно острым носом, пароход шёл себе и шёл, не печалясь, чем заняты собранные им на борту разночинные пассажиры. Вот на прогулочную палубу вышел один из них, одетый как истинный путешественник: в визитные брюки, белую мятую исподнюю рубаху с распахнутым воротом и жилет французской расцветки «Вулкановы сети» . Держась обеими руками за фальшборт, следующий первым классом сударь какое‑то время из-под полей цилиндра разглядывал окружающую действительность. Скривившись, ибо однообразие природного ландшафта было удручающе скучно, господин в светском головном уборе, повинуясь всеобщему интересу, воздел глаза ввысь. Там он немедля углядел красующегося судоводителя:
– Моё почтение капитану Судакову! – ​галантно обнажая обихоженную парикмахером голову, господин приподнял блестевший на солнце шапокляк. – ​Mon loup de mer , на борту какое‑то торжество?
Капитан весьма сдержанно приветствовал щеголеватого пассажира:
– И вам всего доброго! – ​вялая кисть Ильи Павловича неспешно коснулась козырька фуражки. Не желая отвечать на вопросы «этого фигляра», Судаков поморщился, но приличия требовали галантного обращения с оплатившими проезд господами, и злившийся капитан буркнул: – ​Нет!
Словно Арлекин , презираемый капитаном пассажир в цилиндре сегодня щеголял на публике в одной надёванной на постное тело цветастой жилетке. Ни галстука-­бабочки, ни накрахмаленной сорочки, ни сюртука. И даже в столь неподобающем виде паяц  не желал униматься:
– Тогда объяснитесь, отчего играет музыка?
Фигляр в высокой шляпе сделался капитану неприятен после случая в кают-компании. Этот расфуфыренный индюк, хирург из посёлка Сунгари, некто доктор Свентицкий, следовал в Хабаровск по аптечным делам. И вот этот Свентицкий, мало что фат и «мясник», оказался ещё и отъявленной язвой. Тем вечером гости капитана пили Martell . Напиток неплохой, купленный по случаю рачительным капитаном на остатки казённых сумм: «Право, смешная цена, руб­ль двадцать за бутылку. Десяток ящиков не стеснили хозяйского зерна в трюмах!» И вот хирург откушал рюмку «сока виноградной лозы» и, не сказав спасибо, принялся издеваться над самым дорогим, что есть у капитана, – ​его судном. Как добрый хозяин, Илья Павлович вытерпел весь этот «гнусный и поносный трёп», но обиду на насмешника затаил.
И какую обиду! Представить сложно. Держа подле рта рюмку с его, капитана, коньяком, клистирная трубка вдруг обращается к званому обществу:
– Господа, я как служащий от медицины свидетельствую: на вашем, милейший Илья Павлович, «Силаче», крысы мной не обнаружены!
Капитан, наивный добряк, в ответ на этакое утверждение выказывает перед почтенным собранием удивление:
– Помилуй бог, любезнейший Иван Наумович! На всех судах есть, отчего же на моём, милейший доктор, эти гнусные твари перевелись?
Отвечая, кривляка прыскает в белую перчатку:
– О, капитан, это неудивительно! От вибрации судовой машины у господ пассажиров пломбы выпадают, а у несчастных крыс зубы вовсе искрошились. Голохвостые и перемёрли с голоду. Ха-ха-ха! – ​и, запрокидывая голову, негодник разразился мерзейшим гомерическим хохотом.
Не отвлекая капитана от горьких дум, голос Фёдора Ивановича старался достать до свинцовой полоски тайги. Черты горизонта, размытой призрачной дымкой испарений.

Поднималась непого-­погода…

---

Борясь с грядой подводных камней, речная вода бурлила и пенилась по носу «Силача».
– Блиндбанкен ! – ​завидя мель, чертыхнулся бывалый речник. – ​Машине самый малый! – ​проорал Судаков в переговорную трубу и, отдав необходимые распоряжения машинному отделению, переключился на управление судном. – ​На штурвале, держать правее! Нос по створу… Да не рви его, орясина, как подол на девке! Закладывай плавно. Следи, голуба, за красным баканом. Он где‑то с твоей стороны, – ​оставляя рубку, обеспокоенный капитан подошёл к лееру открытого мостика. – ​Помощник, вперёдсмотрящего на бак!
Через минуту с бака донёсся заполошный крик матроса:
– Бакенов нема!
Перегнувшись через трос, Судаков, брызжа слюной, наслал громы и молнии на голову «слепого» наблюдателя:
– Навечно определю сукиного кота в кочегарку! В пекло, дурья башка! В самую адову «яму»! В «чёрную артель»! – ​когда Илья Павлович изволил гневаться, его лицо набрякало дурной кровью. – ​Растяпа! Ты что, подлец, «бабским задом»  любуешься или плавучие навигационные подсказки высматриваешь? – ​почтенный капитан распалился не на шутку. – ​Где правый красный, где белый левый бакан… Caramba ! Гляди зорче, – ​и, потрясая кулаком, с угрозой протянул: – ​У-у, бисов сын, погоди у меня!
Виноватый голос матроса продолжал настаивать на своём:
– Да нет там ничего, господин капитан, одна чистая поверхность! Вон белёный створ на правом берегу стоит, и всё обозначение фарватера!
Судаков развёл руками:
– Приплыли… – ​и, матюгнувшись, заорал: – ​Стоп машина! – ​машина застопорилась. Ставшие ненужными клубы белого пара с шипением сбрасывались по пароотводным трубкам. Машинного хода не было, но пароход по инерции и волей течения всё одно пёрло вперёд. На встречу с круговертью водоворотов и водяными скатами порогов. – ​Малый назад! – ​требует капитан от инженер-­механика машинного отделения, и следом, приставив ко рту рупор Морланда, Судаков гремит в медную трубу: – ​Палубная команда, на ют! – ​не прекращая надувать щёки, капитан надрываясь исторгает из глотки команду за командой. – ​Отдать кормовой якорь! Боцман, на шканцы! Спустить шлюпку на воду! – ​Кормовой якорь вгрызся в речное дно, и становая шейма  плавно, без рывка, вытянувшись струной, удержала судно на месте. – ​В машине поддерживать пар…
Заинтригованная свистками, командами и матросской топотнёй, чистая публика высыпала из кают на верхнюю палубу. Прочим путешествующим голодранцам не потребовалось отрываться от нагретых их телами мест. Плывущим на холодке под открытым небом и так всё было прекрасно видно. Именно палубная голь первой заметила лодки, выгребающие от скрытых кустарником берегов на середину реки. В трёх худых сань-бань  едва уместилось, прижавшись плечом к плечу, морд пятнадцать оборванцев самого непотребного вида.
Народ на пароходе издал общий вздох, и над рекой разнёсся звонкий крик молодой китаянки:
– Глядите, хун-ху-цзы!
– Краснобородые! – ​эхом повторился капитан, с пятого на десятое понимавший китайский язык, однако слово «хунхуз» разбиравший в любом состоянии. Завертев головой, он моментально оценил складывающуюся обстановку: «Лодки заходят с кормы! Под гребные колёса лезть простаков не нашлось. Пора бить общесудовую тревогу!»
– Вахтенный, тревожный гудок! – ​Следом приказ машинному отделению: – ​Петрович, задрай клинкеты, проверь горловины, нас берут на абордаж.
В ответ труба неразборчиво ухнула.
– Молодец! – ​похвалил невидимку капитан. – ​И проследи за кочегарами, знаю я этих «духов»!
Первая лодка ткнулась бортом в привальный брус «Силача», и с неё по защитному кожуху гребного колеса вверх обезьянами полезли бандиты. Две другие посудины высадили свои команды с кормы. Хватаясь цепкими руками за смолёный якорный канат, атакующие мигом оказались над румпельным приводом и с его решётки ринулись на палубу. Абордаж проходил под гробовое молчание атакующих. На время затихло и пассажирское кочевье, но ненадолго. Стоило прозвучать первому револьверному выстрелу, и новый женский крик потряс берега реки:
– Караул, убивают! – ​страшный смысл этих слов всколыхнул людскую массу. Толпа отшатнулась от места смертоубийства к противоположному борту. Отодвигаясь от разбойников, мешочники стремились уберечься от надвигающейся опасности. Именно отодвинуться, потому что бежать по палубе всё одно было некуда. Едущие и так сидели спина к спине. Взобравшиеся на борт бандиты, напугав своим скорым появлением и страшным видом пассажиров, на миг расчистили себе пятачок на юте. Затем задние пассажиры всем скопом надавили на уступивших насильникам свои места, и людская масса нажала на нападавших. Зло­умышленники попытались стрелять и орудовать ножами, ранив и убив передних. Но слившаяся с бесчувственными или безжизненными телами сила неумолимо скидывала «краснобородых» за борт. Одного за другим. Наиболее цепкие или настырные злодеи попытались карабкаться по оснастке, но тут выяснилось, что у путешествующих пароходом мирных крестьян тоже есть острые предметы. В ход пошли ножи, топоры, вилы. Началась всеобщая свалка. Члены одного семейства, наверняка братья, рванули за ноги ловко карабкающегося по вантам хунхуза, а их отец, совершенно седой старик, с видом знатока тюкнул бандита топором по шее. Высоко подняв отсечённую кровоточащую голову за стриженые волосы , старик бросил клич:
– Смерть хунхузам! – ​и, ловко метнув топор, рассёк грудь орудующему мечом разбойнику.
У запасливых крестьян нашлось и более смертоносное вооружение. Пара охотничьих ружей поддержала громом выстрелов голые руки пассажиров, крепкими ногтями рвавших в клочья тела пиратов. Пытаясь освободиться из цепких крестьянских пальцев, те, кусаясь, брыкались. Но их судьба была предрешена.
Если на корме атакующие бандиты понесли значительные потери – ​кто был убит, кого постигла страшная участь быть растерзанным разгневанной толпой, кому посчастливилось упасть за борт и, утопив оружие, вплавь убраться восвояси, – ​то на шлюпочной палубе банде удалось проложить себе дорогу к внутренним помещениям парохода. Где‑то глубоко, на исподней палубе , разгорелось главное сражение. Там, в духоте и тесноте трюма, глухо ухали выстрелы, трещали разбитые в щепки столы и лавки кубриков, стонали умирающие, вопили, моля о помощи, раненые, гортанно орали на китайско-­маньчжурском, и весь этот гвалт глушил рёв русского мата.
В этом налёте удалому Гази-хеджрету  выпала незавидная роль. Звуки близкого боя, пьяня, кружили бритую голову горца. Чуя запах свежей крови и горелого пороха, тонкие ноздри черкеса  по-волчьи трепетали от вожделения, но его, отъявленного головореза, атаман оставил сторожить этих жалких овец. Этих паршивых пассажиров! Налётчик скрипнул зубами: «Перерезать их всех!» Он конечно, убьёт их, но позже, а пока, при башлыке, папахе и чёрной густой бороде, беглый каторжник, стоя на деревянном настиле палубы, преграждал проход к ведущему на мостик трапу. Угрожал волнующейся массе неверных стволом маузера. Источая ненависть, удерживаемая им людская стена колыхалась перед борцом с царской тиранией на Кавказе.
– Стоять на месте! – ​вопил удалец, нервы которого были взвинчены угрожающим роптанием толпы. Вершок  за вершком масса горячих тел сжимала круг, лишая горца простора и воздуха, а лавина её ненависти норовила раздавить бунтаря. А он, сдерживаемый приказом, мог лишь грозить: – ​Всех убью, бородой клянусь!
Из глубин прохода на палубу, в образованный сомкнутыми рядами пассажиров круг, выскочил босоногий полуобнажённый человек. Его тело и лицо были донельзя закопчены и лоснились, как у мавра. Замурзанный арап принадлежал к той самой «чёрной артели», не так давно помянутой капитаном, и был одним из её «духов». Так на флоте прозвали кочегаров. В жилистых ухватистых руках «дух» держал лом, целя его малиновым концом в грудь черкеса. Гази-хеджрет хищно осклабился. Его не испугал Иблис , размахивающий перед его носом раскалённой докрасна железкой. Многие годы истреблявший неверных  воин полагал, что они нечто среднее между шайтанами  и дикарями, отлучёнными от истинной веры. Намерившись пристрелить «бешеную собаку», джигит поднял руку с оружием, однако, сверкнув белками глаз, «чёрный ар-раджим»  легко мазнул тяжёлым ломом по предплечью удальца.
Верная черкеска пропустила к плоти воина нестерпимый жар. Роняя оружие, храбрец вскрикнул. Пришлёпнув босой ступнёй по палубной доске, шайтан, матюгнувшись, сделал стремительный штыковой выпад. Прямиком навстречу Гази-хеджрету. Шипение плоти, треск кости – ​и огненный лом, ломая грудину, как в масло вошёл в нутро мятежного горца. Несокрушимый нарт  закричал от нестерпимой боли, и его крик достиг самих небес. То в безнадёжном стремлении остаться здесь, на земле, стенала не желавшая расставаться с могучим телом непокорная душа молодца. Неприкаянная чаяла и дальше вкушать радости жизни, наслаждаясь солнечным теплом, удовольствием общения с друзьями и нежными объятиями женщин.
Следом за копчёным «духом» из глубин твиндека  возник седовласый инженер-­механик Великохатько. Щурясь на колючий свет, механик никому и в то же время всем прокричал:
– В орлопдеке  чисто!
Force majeure  позволил судовому офицеру предстать перед дамами non habille  – ​простоволосым, в лишённом пуговиц сером жилете, чьи лоснившиеся полы скрепляла лишь серебряная часовая цепочка, и чёрных пузырящихся на коленях брюках из плотного молескина, заправленных в короткие сапоги. Залихватски закатанные рукава его небелёной сорочки дозволяли видеть всем желающим крепкие волосатые предплечья механика. Широкое распаренное лицо Вельзевула – ​таково на флоте артельное «звание» мастера по механической части – ​с прилепленными под носом картошкой обвисши-­прокисшими усами было сплошь забрызгано мушиными пятнами запёкшейся крови. Не выпуская из рук английский револьвер, упревший Петрович кулаком и предплечьем утирал пот с малиновой физиономии. Кулак был пачкан масляной отработкой, предплечье – ​своей и чужой кровью, и разлинованное чёрно-­бурыми полосами красное лицо властелина «ямы» казалось свирепым. Оглядевшись, Великохатько разразился руганью:
– Васька, ядрёный умелец! – ​от вони горелого мяса у механика свербело в носу, а вид свежего трупа с торчавшим из груди ломом даже у прошедшего Крым и рым Петровича вызывал спазмы в желудке. – ​Вынь уже железку из покойника! Безбожник!
Но довольный собой Васька не слушал офицера. Лыбясь щербатым ртом, кочегар радовался красну солнышку:
– А! И так сойдёт…
Но Петрович был настойчив:
– Василий! Остынет, припечётся к нутру, не оторвёшь.
Ошалевший от небесной синевы, свежего воздуха и речного простора кочегар не желал слушаться владыку пароходной преисподней. Красуясь перед публикой, герой-­избавитель свирепо вращал белками глаз и строил барышням и девкам «козью морду». Улещая вертопраха, механик настаивал:
– Вася, щучий сын, вспомни боцманмата . Жила своим добром не разбрасывается!
Вольный ветерок понемногу остужал буйную голову кочегара. Озноб схватки, утихая, переставал потряхивать его поджилки. Нервное возбуждение помаленьку отпускало «духа», и дикие глаза Васьки обретали осмысленное выражение:
– Жила?
– Угу! – ​поддакнул Петрович. – ​Дракон велит, придётся тебе, мил друг, кромсать топором вновь преставившегося на части, а это, Вася, смертный грех! – ​помянув Всевышнего, механик и глазом не моргнул, а кочегар, крякнув, тут же вырвал из коченеющих останков орудие своего труда. Морщась от омерзения, Петрович похвалил кочегара: – ​Вот и ладушки, детинушка, – ​и прислушался. – ​Кладбищенская тишина, Василий! Разумею, ребятки всех поганцев уконтрапупили! Нужно пойти кликнуть капитана, как там у него дела в рубке.

---

Если на палубе и в трюмах избиение пиратов завершилось, в штурвальной рубке всё ещё разыгрывалась драма из разбойной жизни. Рулевой и вахтенный офицер стояли с поднятыми к подволоку руками, а в них из ужасного вида револьверов целились Амин-абрек  и обвешанный кожаными патронташами китаец Чао Гин . Стоящий рядом главарь банды Чжан Го-чжэнь ствола своего оружия не подымал. Бандит не выглядел бродягой. Сбросив нищенские обноски, вожак пиратов обрядился к налёту в синие шелка и кожаную обувь, подпоясавшись ремнём с ячеями для патронов. Самодовольно ухмыляясь, кровожадный разбойник диктовал командованию парохода свои условия:
– Шкипер, судно захвачено моими людьми! Требую обменять ваши жизни на ценности!
Капитан Судаков рук не поднял. Горько усмехнувшись, Илья Павлович обмолвился:
– Извольте, сударь, получить из судовой кассы сто пятьдесят руб­лей и какую‑то мелочь серебром, – ​капитан широким жестом указал на железную укладку, в которой хранилась судовая касса. – ​Вы, милостивый государь, изволили запамятовать, что я иду с грузом зерна, закупленным в Цзилине! Оставшиеся средства – ​уж простите великодушно, не мог предположить, что вы за ними явитесь! – ​я растратил на свои прихоти… Французский коньяк, ну и так, по мелочи, – ​бравируя своим бесстрашием, Судаков был абсолютно спокоен, и это спокойствие жертвы заставляло Чжана Го-чжэня в ярости грызть собственный ус. – ​Вам зерно сгрузить-с? На какой берег прикажете-с?
Огромные, во весь глаз, зрачки хунхуза угрожающе сузились до размеров макового зёрнышка. Желая сохранить хладнокровие, главарь, трепеща от гнева, затряс головой. Башка бандита одурела от прилива горячей крови: «Я так и знал, что на ржавом корыте взять будет нечего!» Проклиная непутёвого наводчика, пират решил сорвать злость на пленниках:
– Ваш хабаровский хозяин, шкипер, слишком жаден! Изменник Цзи Фэнтай не желает потрясти мошной за право ходить по нашей реке. Сквалыга должен быть наказан! Я велю затопить судно и перебить команду! Чао Гин…
Хунхузы собрались приступить к казни, когда над их ухом слабым щелчком тявкнул мелкокалиберный пистолет. Влетев из тамбура в неплотно задраенную дверь штурвальной рубки, мягкая пулька, тренькнув о металл переборки, пала серым комочком свинца к навакшенным носкам капитанских туфель. Нежданно прозвучавший выстрел заставил убийц, втянув головы в плечи, попытаться определиться, кто стрелял, но стрелявшего не было видно. Смельчак укрылся за прямоугольными дверями рубки. Реакция капитана на заминку палачей была молниеносной. Мгновение – ​и, откинув выдвижной ящик штурманского стола, он извлёк своё оружие. Теперь обе его кисти уверенно сжимали рукояти длинноствольных револьверов, и щелчки взводимых большими пальцами курков слились в единый звук. Последнее слово затянувшейся драмы осталось за Судаковым:
– Я полагаю, господам лучше уходить с открытого мостика прямиком в реку, – ​один из воронёных стволов слегка отклонился от цели, указывая на ближайший к бандитам борт. – ​Вам, судари, здесь больше делать нечего! – ​Хунхузы воровато переглядывались, ожидая, что решит вожак. – ​На трапе, – ​ствол револьвера указал направление, – ​за этим комингсом , мой человек. И он, сами видите, во­оружён и не выпустит вас на палубу. Да и у меня, признаюсь, приличные навыки в стрельбе! – ​Чжан Го-чжэнь в бессильной злобе заскрежетал зубами. Если бы он только мог решиться… Он лично изжарил бы этого самодовольного русского на угольях. Капитан не оставил без внимания эту ужимку. – ​Если сомневаетесь, милейший, могу начать практическую стрельбу именно с вас.
На тощей шее хунхуза дёрнулся острый кадык. Он знал, как свинец, круша рёбра, бьёт в человеческую грудь, разрывает сердце, пробивает лёгкие, мозжит печень. Чжану Го-чжэню не нравилось, когда стреляют в него. Сглотнув свой страх с кисло-­солёной слюной, атаман разбойников, набычившись, кивнул подручным:
– Уходим…
– Прошу не задерживать пароход, – ​понукал ими капитан, не в силах отказать себе в удовольствии поиздеваться над незадачливыми налётчиками. – ​Ну, господа пираты, не стесняйтесь. Вперёд!
Едва три проходимца сиганули с мостика в реку, Судаков уже кинулся искать героя, сохранившего ему жизнь. Распахнув люк рубки, он застал за ним хирурга Свентицкого. Без кровинки в лице, обмерший доктор, стоя в одних носках на мохнатом мате, сжимал побелевшими костяшками пальцев рукоять глупого крохотного двуствольного пистолетика. Крикливая жилетка спасителя с ромбами всех цветов радуги была чем‑то острым распорота до подкладки, а её пёстрые лохмотья хорошенько вываляны в машинном масле. В суматохе грабительского налёта один рукав докторской коленкоровой рубахи был оторван злодеями с мясом. Пропитавшись кровавыми потёками и кляксами, остатки его белоснежной сорочки гляделись диковато. Давеча раздражавший капитана дурацкий топпер  и вовсе пропал с взлохмаченной головы хирурга.
Видя перед собой капитана, ошалевший пассажир очнулся от ступора:
– Слава Богу, это вы! – ​облегчённо вздохнув, герой понёс околесицу: – ​Мне главврач и говорит… – ​шокированный хирург частил буквально всё, что приходило ему на ум. – ​Михаил Иванович, вы знаете, сударь, отличный врач! Полетика его фамилия. Добрейшей души человек… И вот господин Полетика мне советует: «Возьмите, голубчик!» – ​вспоминая любезного коллегу, доктор умилился. – ​Всех обласкает этим своим «голубчик»… и настаивает – ​представьте себе, сударь! – ​Михаил Иванович настаивает: «Берите в дорогу большой медицинский набор!» Понимаете, сударь, словно чувствовал…
Судаков вполуха слушал сбивчивый бред доктора Свентицкого. Он дивился открывшимся обстоятельствам: «А на поверку фат оказался серьёзным малым, – ​поражался уставший капитан. – ​Наших кровей – ​сибирских! При случае на такого орла не жалко потратить и ящик коньяку!»
Вернувшись в рубку, Илья Павлович, подкрутив ручку граммофона, опустил на раскрутившуюся пластинку никелированный иглодержатель. Прикрыв глаза, Судаков вслушался в требующий вольного простора русский бас, от края до края крывший собой маньчжурскую реку:

Нуте, грянемте, ребята…

24 января 2013 года
Корейская слобода
Владивосток