Калач в меду

Юрий ВИСЬКИН,
г. Омск

Юрий Петрович Виськин родился в 1953 году в селе Серафимовка Приморского края. С 1961 года постоянно живёт в Омске. Окончил Омский политехнический институт и Высшие литературные курсы в Москве. Работал на промышленных предприятиях мастером, механиком, ведущим технологом, а затем – корреспондентом городских газет, заместителем главного редактора областной газеты. Автор семи книг прозы. Печатался в газетах, коллективных сборниках и альманахах Омска и Москвы, в журналах «Наш современник», «Москва», «Молодая гвардия», «Сибирские огни», «Простор», «Литературный Омск», «Бийский вестник», «Под часами», «Литературное Приднестровье» и в других периодических изданиях. Лауреат еженедельника «Литературная Россия» и литературных премий им. М. С. Шангина и им. Л. Н. Мартынова. Член Союза писателей России.
В её улыбке играет счастье. Оно искрится в её зелёных глазах, звучит в её тихом голосе, оно словно окутывает её серебристым и полупрозрачным, как свадебная фата, облаком, в котором пребываю и я, стоящий рядом, и поэтому оно пронизывает меня насквозь, становится и моим счастьем, и я греюсь в нём, я купаюсь и блаженствую в нём! И с удовольствием слушаю её.
Мы стоим среди домов нашей Новосёловки, микрорайона столь немаленького, что в нём можно за несколько лет ни разу не встретиться со знакомым человеком, как случилось и у нас с ней: мы не виделись лет пять, а то и больше. Но она нисколько не изменилась, разве что помолодела и стала ещё улыбчивей, а свет, всегда исходивший от неё, стал ещё теплей и ярче. Она дородна, у неё округлое симпатичное лицо с прелестными конопушками на носу и щеках, а волосы светлые, с золотистым оттенком. Её платье в цветочках-васильках переливается на весеннем солнце светло-синей новизной. Она говорит, непрерывно улыбаясь и глядя мне прямо в глаза, а я, слушая и что-нибудь изредка спрашивая, уношусь памятью в то время, когда мы работали на одном заводе, ежедневно виделись и вот так же разговаривали.
Нам было о чём поговорить, ведь мы по образованию коллеги, оба окончили авиационный техникум, правда, я на два года раньше, учился вместе с её мужем, на то время будущим. Он, как и я, странным образом познакомился с ней только после окончания техникума, вернее после армии, я же не служил, сразу поступил в политехнический институт, и, когда окончил его и отработал восемь лет конструктором, она устроилась на наш завод техничкой. И когда пришла к нам в отдел мыть пол, я сразу спросил, не училась ли она в авиа­ционном техникуме: мол, мне кажется, я вас там видел. Она сказала, что училась, тут-то мы и познакомились, а поскольку фамилия у неё оказалась той же, что и у моего однокашника Володи Осинникова, я спросил, не имеет ли она к нему отношения. И оказалось, что они уже десять лет как женаты и у них трое сыновей, одному восемь, другому пять, а третьему три. Недавно она вышла из декретного отпуска и сразу уволилась со своего завода вентиляционного оборудования, где работала технологом, и устроилась на эту работу, самую, как она сказала, подходящую для неё сейчас, поскольку ей необходимо свободное время, чтобы заниматься детьми; она сама так решила, хоть муж и возражал (впрочем, не особо, у них вообще, по её словам, никогда не бывает разногласий), и теперь с головой погружена в семейную жизнь, по своей профессии не скучает, и не потому что не приросла к ней, а просто обстоятельства не позволяют окончательно расстаться: муж поступил на вечернее отделение того же политехнического института, и она постоянно помогает ему чертить, делать курсовые проекты и прочее. А потом, конечно, предстоит вместе с ним потрудиться и над дипломным проектом, иначе никак, ведь работа у него тяжеленная, загруз полный от и до: Володя – начальник бетонно-смесительного цеха железобетонного завода. А начинал механиком того же цеха, но эта работа была ничуть не легче, потому что всё там старое, всё поминутно ломается. Он устроился туда ради жилья и даже заключил договор, по которому через три года должен был получить квартиру – при условии, что потом отработает за неё ещё три года. Но столько ждать не пришлось: ушёл начальник цеха, не выдержал сумасшедшего ритма при постоянной «долбёжке» сверху, и Володе предложили возглавить цех и пообещали, что если наладит работу, ему дадут квартиру в новом пятиэтажном доме, который будет сдан буквально через полгода. Он согласился, и очень скоро цех стал работать намного лучше. Осинникову дали четырёхкомнатную квартиру, но предупредили, что договор остаётся в силе и три года за неё всё-таки придётся отработать. А он и сам уже не хотел уходить, вошёл во вкус работы, хоть и нелёгкой, но с которой хорошо справлялся, получая моральное удовлетворение и чувствуя себя, что называется, на своём месте.
Вот такой расклад был у них, когда я видел её в последний раз пять с лишним лет назад. Теперь же в небытие ушла та работа, и того железобетонного завода больше нет: всё стремительно перевернулось за перестроечное время. Осинников успел лишь доработать договорной срок за квартиру да плюс ещё поработал около года и продолжал бы с успехом, тем более что и уходить уже было некуда: нагрянувшая безработица прибрала наш огромный промышленный город под своё гнетущее крыло. После того как железобетонный завод остановился, Володя влился в массу бедствующих на учёте биржи труда и вместо зарплаты стал получать смешное пособие. Он хотел бросить затянувшуюся учёбу в институте (из-за работы приходилось брать академические отпуска), уже не видя в ней никакого смысла, и наверняка бросил бы, если б не жена. Марина (да, да, именно так её зовут) переубедила его, настойчиво говоря, что теперь-то ему как раз самое то учиться, поскольку всё равно заняться больше нечем, и это просто подарок судьбы для него, ведь он может полностью погрузиться в дело по душе и без всякой нервотрёпки и физических перегрузок напитываться знаниями себе в удовольствие, а эти знания в будущем обязательно пригодятся.
И он, воодушевлённый, взялся за учёбу с новой силой, хоть и нелёгкой стала для них жизнь, дико не хватало деньжат, но они не падали духом, дружно и увлечённо осваивали вузовскую программу, и когда до защиты диплома оставалось всего ничего, ему позвонили с биржи и сказали, что есть вакансия. Нашлась она аккурат на железобетонном заводе, директор которого вопреки всем тяготам времени сумел найти выход и удержать предприятие на плаву, наладив связи со стройками Крайнего Севера, куда начал отправлять на баржах по Иртышу свои железобетонные плиты, но тут тяжело занемог его заместитель по производству, многоопытный специалист пенсионного возраста, и понадобилась срочная замена. Осинников пришёл к директору, довольно молодому для этой должности, и показал направление с биржи труда и документы. Директор посмотрел их и вернул, сказав недовольно:
– У вас, я вижу, очень неплохой и вполне подходящий для меня производственный опыт, но мне, видите ли, на это место нужен дипломированный специалист с высшим образованием. А у вас только техникум.
Володя воскликнул:
– Так я буквально через месяц дипломируюсь!
Директор сразу отправил его в отдел кадров на оформление, а через месяц, защитив диплом, Осинников уже руководил производственной частью завода, не сомневаюсь, с глубокой благодарностью жене за то, что убедила его не бросать институт.
Дело он повёл мощно, и оно сразу пошло отлично, тут уж окончательно стало ясно, что он производственник от Бога. Директор потом говорил ему:
– Что ж ты мне сразу-то не сказал, что вытащил гиблый цех, я про это недавно узнал от знакомых коллег!
Он был очень доволен работой Володи и стабильно повышал ему зарплату – в соответствии со стабильным и быстрым ростом доходов завода, так что зажили припеваючи, и Марине больше ни к чему было мыть пол у нас в отделе; Осинников попросил её уволиться и заниматься только детьми, помогать им в учёбе и в делах, которыми быстренько загрузились они с появлением для этого материальных, так сказать, возможностей: старший начал заниматься в секции восточных единоборств и в художественной школе, средний – в лицейском театре и в танцевальном классе, а младшего Марина стала водить во Дворец культуры «Топаз», в группу развития «Капельки», где обучали пению, танцам, выразительному чтению и английскому языку. Она уходила от нас не без сожаления, успела привыкнуть, да и нашим работникам было жаль, что она увольняется: в общении с ней, говорили они, всегда весело. Ну и никто до неё так хорошо не убирал у нас в отделе. А инженер по материалам Тамара Михайловна даже всплакнула, прощаясь с ней. Потом она говорила:
– Ох и счастливая же Маринка! А счастливому ничего не деется – живёт да греется. Счастливым быть – никому не досадить. Счастливый что калач в меду: всё к нему пристаёт и жизнь для него одна только сласть!
Её спрашивали:
– А почему в меду, а не в мёде?
Она отвечала в рифму:
– Так говорят в народе.
И сейчас я, глядя на Марину и слушая её, заряжаюсь чудесным весёлым зарядом, хоть и не всё так уж отрадно и весело в том, что рассказывает она, есть и кое-что серьёзное, особенно случай с одной крановщицей железобетонного завода, на котором Володя Осинников работал за квартиру. После того, как они переехали в неё, Марина часто ездила в посёлок того завода – к Зинаиде, мастеру арматурного цеха, с которой подружилась, когда они с Володей и детьми жили в том же посёлке, в комнате общежития. У Зинаиды была квартира в двухэтажном поселковом доме, и она жила в ней с сыном-школьником (с пьющим мужем давно разошлась). Они дружили крепко, иногда и Зинаида в гости к ним приезжала. Осинников встречал её не менее приветливо, чем жена, он её уважал: она была толковым мастером. И вот как-то в выходной Марина приехала к Зинаиде, они хорошо посидели за накрытым столом, вволю обо всём поговорили, а потом Зинаида пошла провожать Марину до остановки автобуса, и когда они проходили мимо общежития, из него вышла та самая крановщица.
Марина поздоровалась с ней и спросила:
– А ты что, Надя, тоже в гости к кому-то приезжала?
– Да нет, – ответила Надя. – Я теперь здесь живу.
– Как живёшь? – удивилась Марина. – Тебе же квартиру дали.
Надя стояла молча, опустив голову, и Зинаида ответила за неё:
– Дали, а потом отняли. – И, кашлянув, с досадой поморщилась: – Вот ведь жизнь настала! – И спросила крановщицу: – Работу ещё не нашла? А, Надь?
– Да какая там работа… – вяло махнула рукой Надя. – Нету её…
И пошла в сторону магазина.
– А что случилось-то у ней? – спросила Марина.
И Зинаида, пока шли, рассказала, как после остановки завода Надя тоже встала на учёт на бирже труда и ей оформили пособие, но она не смогла исправно платить с этих грошей за свою крохотную однокомнатную квартирку в девятиэтажке, и где-то через полгода её за не­уплату выселили; всю мебель свезли на какой-то специальный склад, а квартирку опечатали. И ей ничего не оставалось, кроме как вернуться в общежитие. Комендантша с риском для себя дала ей койку в комнате на четверых, без прописки.
– И вот она теперь как бомж, – подвела итог Зинаида. – Я поговорила насчёт неё со своим начальством, бесполезно. У нас нет ни одного свободного места. Удивляюсь, как ещё мне досталось. Получается, повезло! – засмеялась она горьким смехом. Зинаида работала теперь в расположенном поблизости железнодорожном депо, уже не мастером, а мойщицей выгонов. – Жалко Надюху, молодая же ещё, тридцать два только. И пойти ей не к кому, родных в городе никого…
Когда Марина приехала домой, она сразу обо всём рассказала мужу.
– Это незаконно! – возмутился Осинников. – Выселять её не имели права!
– А у ней действительно никого родных в городе?
– Конечно! Оставалась только бабка в той деревне, где Надя родилась, да и та померла. Помню, отпустил её на похороны, и когда она вернулась, говорит: там уже и деревни-то нет, доживают ещё двое стариков… Ну как это так?! Надя Воробьёва у меня в цехе была одной из лучших! Никогда не подведёт, всегда отлично отработает, а если надо, и на вторую смену останется. Я её фото с Доски почёта никогда не снимал! И сам ходил к директору, когда подошла её очередь на квартиру, и добился, чтоб ей дали не с подселением, а отдельную… Никто не имел права её выселять! В том, что нет возможности вовремя платить за квартиру, не её вина! Они думают, раз она одинокая, за неё и заступиться некому. Ничего подобного! Я разберусь!
И это были не пустые слова, он взялся разбираться на другой же день, подключил своего заводского юриста, и тот съездил и выяснил, что действительно Надю выселили из квартиры незаконно. Квартира, к счастью, была ещё не заселена. Юрист подготовил все необходимые документы для суда, и дело оставалось за Надей, но когда Осинников приехал на служебной машине в общежитие, там уже не было ни хорошо знакомой ему комендантши, ни Нади; а комнату, в которой она временно жила с троими такими же бывшими работницами, теперь занимала семья из трёх человек, они эту комнату каким-то непонятным образом купили. Володя не стал вникать в это, а сразу отправился по горячим следам на поиски Нади, расспрашивая всех подряд сначала в заводском посёлке, потом в девятиэтажке, из которой её выселили, потом в тех местах, где она могла находиться, судя по тем сведениям о ней, которые он почерпнул из расспросов. На несколько дней он натурально превратился в частного детектива и в конце концов нашёл Надю в центральном районе города у немолодой и тоже одинокой женщины, работавшей вахтёром в Доме народного творчества. Она и приютила Надю, и та жила в её квартире и вместе с ней сидела на вахте. Потом был суд, в результате жильё Наде вернули, и Володя устроил её к себе на завод, сказав: «Поваришь пока арматуру – на точечной сварке. А скоро уйдёт на пенсию одна крановщица, и ты снова станешь работать по кровной специальности».
– Я так рада за неё! – говорит Марина, всё улыбаясь и глядя на меня своими лучистыми зелёными глазами. – Когда мне Володька сказал об этом, я его, представляешь, на руки подняла и по комнате пронесла, а он кричит: «Отпусти ты! Надорвёшься!» Но где уж мне надорваться-то, он же комплекции-то небольшой, ну ты сам знаешь, худоватый и ростом меньше моего. Но мне это без разницы, я никогда ни о ком другом не думала! Мы же с ним знакомы со школы, с первого класса! Он ведь, ты знаешь…
И она рассказывает, как внимателен к людям Осинников, как все его уважают, а я сразу вспоминаю, что и в техникуме он был таким же, к нему всегда можно было обратиться за помощью, если требовалась, и он всегда, чем мог, помогал, в том числе и как профорг. Однажды я потерял стипендию, полученную в тот день пачечку денег, которую небрежно сунул в боковой карман пиджака, где лежал носовой платок, и она, видимо, где-то выпала, когда я его доставал. Естественно, это меня не порадовало. И Осинников как бы между прочим поинтересовался, отчего у меня такой кислый вид. Я и рассказал. Он тут же достал из папки чистый лист бумаги и ручку и сказал: «Пиши заявление в профком на материальную помощь». Я написал, и вскоре он принёс и отдал мне сумму в размере стипендии. Вспоминая об этом сейчас, я чувствую ту же самую, давнюю свою благодарность ему! И продолжаю слушать его жену, по-хорошему завидуя им, хоть и нет для этого никаких оснований: с семьёй-то и у меня всё нормально. Но, увы, ненормально насчёт работы! Однако в эти минуты у меня почему-то появляется предчувствие, что скоро всё наладится, и отпадёт необходимость вкалывать грузчиком на шинном заводе, и я вернусь наконец-то на инженерную работу. Настроение поднимается ещё больше, становится просто отличным, и ни о чём плохом думать не хочется, а хочется только вот так стоять в весеннем солнечном свете среди домов нашего микрорайона и слушать, слушать её…
Но она, вдруг спохватившись, говорит:
– А что это я всё о себе да о себе! Ты-то как? Где работаешь?
И я не очень охотно начинаю рассказывать о своих делах. Она слушает внимательно, и как только узнаёт о моей проблеме, достаёт из сумочки смартфон, звонит мужу и быстро всё ему выкладывает.
А потом даёт смартфон мне. Я беру его, прижимаю к уху и слышу:
– Саня, привет! Давай-ка немедленно дуй ко мне на завод! Такой инженер, как ты, нам нужен позарез! Начнёшь работать с завтрашнего дня! Я тебя жду!
И, назвав адрес завода, отключает связь.
Я возвращаю Марине смартфон. Она улыбается и кивает на остановку, к которой как раз подъезжает автобус. Я сердечно пожимаю ей руку и во весь дух бегу к нему.

Карбюратор
Рассказ

Шофёра Владимира Матвеева лишили месячной премии – за то, что он тайком снял с только что поступившей в гараж машины новый карбюратор и поставил на свою, а свой, старый, поставил на новую. Он рассчитывал, что никто этого не заметит. Но заметили. Сам завгар, проверяя новую машину, увидел, что карбюратор на ней старый, пошёл смотреть по другим машинам и увидел новый на машине Матвеева. Отпереться тот не смог и на собрании шофёров бил себя кулаками в грудь, оправдывался:
– Да у меня этот старый живьём бензин выбрасывал! Мне двадцати литров на полдня не хватало! Сколько я вам про это говорил, Николай Андреевич, – обращался он к завгару. – Сколько просил, чтоб вы мне дали новый карбюратор! Всё без толку! Ну вот я и решил…
– Хорошо, – спокойно, но жёстко перебил его завгар, давно облысевший хмурый человек предпенсионного возраста. – Давайте всё тогда будем тащить друг у друга. Давайте.
Возникла тишина, в которой через несколько секунд прозвучал всё такой же спокойный голос завгара:
– Надо решать. Высказывайте мнения.
В общем, месячная премия Матвеева накрылась. Семейный бюджет был заметно усечён, за что жена его, естественно, не похвалила: всё-таки у них было трое детей-школьников, а зарабатывала она на должности кладовщицы картонно-рубероидного завода очень немного. «Ладно, – думал Матвеев, – Месячишко перетерпеть можно».
Но когда он получил квиток в следующем месяце, то увидел, что премии у него снова нет. И сразу пошёл к завгару.
– А это уже, наверное, по инерции, – развёл руками завгар, посмотрев квиток.
– И что мне теперь делать?
– А ничего не делать, – спокойно сказал завгар. Он вообще был очень спокойным человеком. – Живи дальше, и всё.
– А если меня пожизненно лишат премии?
– Иди там разбирайся, – махнул рукой зав­гар в сторону конторы их организации.
Но когда Матвеев вышел из его кабинета и зашёл в гараж, шофёры сказали ему, что разбираться должен сам завгар.
– Это его прямая обязанность!
– Конечно! Он же решение принимал. Иди, Володька, снова к нему!
Матвеев вернулся к завгару и сказал:
– Николай Андреевич, а может, вы всё-таки позвоните им? Вы же наш руководитель…
– Некогда мне этим заниматься, – спокойно, но в этот раз с особой жёсткостью проговорил завгар. – Сам разбирайся.
Матвеев сходил в бухгалтерию, там ему сказали, что произошла какая-то ошибка и больше с него, конечно, премию снимать не будут. Но и вернуть её просто так не могут, для этого необходимы специальные письменные указания того же завгара и что-то ещё, он толком не понял. Но к завгару больше не пошёл. Решил прямиком идти в профком. Они же должны защищать права рабочего. Тем более что он регулярно платит взносы, точнее, их ежемесячно снимают с его зарплаты.
В профкоме сидел довольно молодой человек в дорогом блестящем костюме цвета калёной стали и в синей рубашке с жёлтым галстуком. Он был чисто выбрит, в его очень коротких тёмных волосах был прострижен аккуратный проборчик. За вторым столом сидела молоденькая девчушка в пёстром, как у цыганки, наряде, с белоснежной копной волос на голове; она стрельнула в Матвеева быстрым взглядом густо накрашенных глаз, оторвав их на миг от монитора компьютера; губы её при этом шевельнулись в насмешливой улыбке.
Председатель профкома тактично предложил Матвееву сесть, внимательно выслушал его и, немного подумав, спросил:
– И что вы хотите?
– Вернуть премию за один месяц, – ответил Матвеев с удивлением, не понимая, к чему этот вопрос.
– Но ведь был украден карбюратор! – воскликнул профсоюзник.
– Что значит, украден? – опешил Матвеев. – Я ничего не крал! Просто поменял…
– Вы – вор, – отчётливо и твёрдо сказал профсоюзник. – А вор, любезнейший, должен… Ты помнишь, как об этом сказано в кино? – повернулся он к девчушке, и та захихикала. – Где должен находиться вор? – повернулся он снова к Матвееву.
– Но меня не имели права второй раз лишать премии! – вскричал Матвеев. – Это незаконно!
– По отношению к ворам, – сказал проф­союзник с чувством незыблемой правоты в голосе, – закон один: лишать, сажать, ссылать…
Матвеев слушал, и ему хотелось вскочить и опрокинуть на профсоюзника стол. Но он сообразил: самое лучшее – сдержаться, плюнуть. Он встал и под хихиканье девицы вышел из кабинета.
«Вот тебе и защита прав, – думал он в коридоре, закуривая. Пальцы дрожали. Он стиснул зубы и подумал: – Да гори она огнём, эта премия! Зато карбюратор новый! Он-то бензин не жрёт».
К счастью для Матвеева, вернуть карбюратор на прежнее место никто его не заставлял. На его машине так и стоял новый.