Ничья
Александр АЛЕКСАНДРОВ-
КАСЬКИНСКИЙ
Заглянув в спальню и убедившись, что дед проснулся, Никифоровна спросила:
– Ну что, поедем?
– А ты, похоже, сегодня совсем не спала? – в свою очередь спросил он жену, когда та подошла к кровати. – Как ни проснусь, всё у тебя свет горит. Опять кроссворды ночь перешибли?
– Да что-то не спалось, а потом смотрю – уже утро, пора вставать. Вот и решила заглянуть к тебе, узнать, поедем или нет.
Особого желания куда-то ехать у деда не было. Не поднимаясь с постели, он глянул в окно. День обещал быть жарким. Срочных дел по дому вроде бы не предвиделось, к тому же оба на пенсии – и почему бы в воскресенье не съездить на природу? С окна дед перевёл взгляд на Никифоровну и по её приподнятому настроению понял, что в городе оставаться ей не хочется. По-молодецки сбросив с себя одеяло и не вставая с постели, с хрустом в коленях размял ноги, решительно произнёс:
– Поедем, конечно, поедем, что в такую жару в городе-то делать, а так хоть с природой пообщаемся!
– Тогда быстренько поднимайся! – обрадовавшись решению мужа, весело скомандовала Никифоровна.
Примерно часа через полтора в электричке, прижавшись друг к другу, они катили в сторону Зеленогорска. Народу в вагоне было много, словно сговорившись, все высыпали из города. Но, несмотря на временные неудобства, настроение оставалось приподнятым. Ехали они на дачу к племяннице жены, и от ощущения, что их где-то ждут, было приятно вдвойне. Час езды в дороге пролетел незаметно, и вот уже по внутреннему радио объявили: «Зеленогорск».
Сойдя с перрона и покинув последнее прибежище городской цивилизации, где пахло мазутом и плавленным от жары асфальтом, они оказались в совершенно ином мире. Здесь чувствовался загородный простор и изобилие зелени. Чистый воздух и разноголосое пение птиц в первые минуты действовали на городского человека опьяняюще. Небо дышало зноем, а утро, застывшее среди зелени искрящимися солнечными лучами, казалось необыкновенно торжественным.
Природа, словно гостеприимная хозяйка, приветливо встречая каждого прибывшего, удивляла приезжих своим величием, красотой и неограниченным простором. С вокзала в сторону дачи вела неширокая асфальтированная пешеходная дорожка, сплошь укрытая свисающими кронами. Рядом с нею, будто миниатюрные пирамиды, возвышались конусообразные муравьиные гнёзда, а чуть в стороне, искривлённая частыми поворотами, пролегала оживлённая автомобильная дорога. По пути следования гнездовья муравьёв встречались так часто, словно только им, неугомонным санитарам, было доверено следить за экологией здешних лесов, по возможности сохраняя их для потомков в первозданном виде.
Глядя на неутомимых тружеников леса и вспомнив строки из стихотворения петербургской поэтессы, дед торжественно продекламировал:
Египетское царство муравьёв
Воздвигнуто в тени сосновых сводов.
И переполнен солнцем до краёв
Нефритовый, смолистый храм природы…
И вот наконец заветная калитка. Ещё не успели войти, а уже навстречу бегут встречающие: Лида, Марат и, конечно же, их сын Артём. После недолгих расспросов о том, как доехали, хозяева повели гостей к дому, который находился в глубине сада. Началась ознакомительная экскурсия по территории. Не знаю уж, как Никифоровне, но деду общий вид дачи площадью не менее двадцати соток понравился с первого взгляда.
Двухэтажный, старой постройки коттедж, не выпячиваясь своей былой архитектурой, ненавязчиво вписывался в окружающую среду. Рядом с ним мирно соседствовали небольшие одноэтажные строения, скромно прижавшиеся к границе нетронутого леса. Сад, колодец, сохранившиеся вековые липы и сосны, по определению деда, создавали благоприятные условия для проживания.
После небольшого отдыха, взяв с собою Артёма, гости решили прогуляться, а заодно ознакомиться с окрестностями. Пешеходная дорожка была заполнена приезжими, и, решив уединиться от людской суеты, они свернули на первую попавшуюся лесную дорогу.
Углубившись в лес и попав в царство вековых сосен, поддерживающих на своих каракулевых макушках голубое небо, отдыхающие всё дальше и дальше уходили от пропахшего бензином и копотью асфальта. Сосны, словно лиловые свечи, стояли вдоль заросшей травою дороги, с любопытством разглядывая приезжих, угощая их чистейшим воздухом, настоянным на запахе смолы с добавлением лёгкого аромата цветущих ландышей. Прогулка затянулась.
Прошагали ещё пару километров, и на небольшой возвышенности открылась поляна, покрытая изумрудной зеленью, усыпанная крапинками голубых незабудок.
Чуть в стороне, под ветвистым рябиновым кустом, были обнаружены следы пикника, возле которых на вкопанных в землю деревянных столбиках покоилась скамейка. Венок из разнообразных лесных цветов завораживающим созвездием высветился по всему периметру поляны, а за ней, слегка прикасаясь друг к дружке веточками, хороводили озорные молоденькие сосенки. И только на самой её пуповине, несмотря на полуденную жару, накинув на себя изъеденный временем серый кафтан и словно опираясь на клюку, стояла старая разлапистая сосна и с нескрываемым любопытством разглядывала только что подошедшую к ней берёзку.
Она остановилась возле этой сосны в своём беленьком в крапинку платьице, и в её распустившейся кроне искорками отплясывали блики отражённых солнечных лучей. Было заметно, что среди молодой сосновой поросли незнакомка чувствовала себя неловко и, подойдя к одинокой старой сосне, казалось, попросила у неё разрешения влиться в общий хоровод, а возможно, просто заблудилась и, случайно выйдя на эту поляну, стала расспрашивать, как отыскать в лесу нужную ей тропинку.
Лето, распаренное зноем, было в самом разгаре.
Лучи солнца, процеживаясь между перистыми облаками с голубыми проталинами, застревали в кудрявых верхушках сосен. Воздух был пропитан тёплой хвоей… В траве золотистыми светлячками отражалась игра солнечного света. В отблеске янтарно-сосновой тиши, сморённая жарой, кому-то лениво гадала кукушка, а трудолюбивый дятел, удобно пристроившись на приглянувшемся ему дереве, под многоголосье хорового пения птиц старательно на всю округу «стучал на барабане».
Отдохнув возле «пикника» на скамейке, по этой же дороге путники неторопливо отправились обратно. При выходе из леса, в стороне от автомобильной дороги, дед увидел одиноко стоявший железобетонный столб, на котором довольно высоко над землёй был приклеен лоскут чуть пожелтевшей бумаги. «Кажется, объявление», – подумал он и окликнул своих попутчиков, шедших чуть впереди и о чём-то беседовавших.
Никифоровна остановилась и, видимо, подражая только что рассказанной Артёму сказке, спросила:
– Чего тебе надобно, старче?
– Да вон объявление увидел, поди-ка глянь, что там написано, – и он указал рукою на столб.
– Всё-то ты замечаешь! – улыбаясь сказала Никифоровна и, подойдя к столбу, вслух прочитала: «Продаются земельные участки…»
– А ну-ка, на всякий случай запиши номер телефона, авось пригодится!
– Нечем и не на чем – с собой нет ни бумаги, ни ручки!
– Как же быть-то? – сокрушаясь, сказал дед, тщетно пытаясь отыскать в своих карманах случайно завалявшуюся бумажку и карандаш.
– Да я запомню! – весело крикнула Никифоровна. – Ты тоже на всякий случай положи на свою полочку, а дома друг друга проверим. – И она продиктовала цифры, написанные на лоскутке бумаги.
Дед на память не жаловался, поэтому на предложение Никифоровны «положить на полочку» тихо произнёс:
– Ну что ж, проверим, у кого лучше сохранилась память. – И цепко ухватился за услышанные циферки.
На дачу вернулись уже ближе к вечеру. Марат стоял возле мангала и готовил шашлыки, а Лида хлопотала возле обеденного стола.
После прогулки прямо в саду, возле домика, все уселись за стол. Среди множества приготовленных яств на столе, покрытая стекающими капельками пота, стояла бутылка водки. Выпили по рюмочке, закусив шашлычком с хрустящими огурчиками, и завязался непринуждённый разговор. Лида, конечно же, полюбопытствовала, как прошла прогулка и понравились ли здешние места.
Отвечая на вопросы хозяйки, Никифоровна вновь мысленно отправилась по только что пройденному маршруту, с восхищением рассказывая о красотах здешних мест. Слушая жену, дед осторожно делал незначительные поправки и дополнения, не вмешиваясь в суть разговора.
В сумеречной тишине загадочно отбрасывали тени деревья, пахло грибами, сад дышал влажной свежестью.
На небосводе из бархатистой вечерней дымки выскользнула луна и неподвижно застыла над лесом. Неподалёку в кустах распевала свою неумолкающую песню одинокая птица.
Рядом, свесив почти до самой земли зелёные ветви и в честь гостей переодевшись в белоснежные платья в чёрную крапинку, стояли похожие друг на дружку три одинаковые берёзы. За столом ручейком переливался неторопливый разговор, и лёгкое эхо, подхватывая отдельные слова, уносило их куда-то за угол дома, где они постепенно таяли в необозримом просторе лесного массива.
Посмотрев на берёзы и обращаясь к сидящим, дед вдруг произнёс:
– Да вы только гляньте-ка на этих красавиц! – и кивком головы указал на сестричек. – Они же прислушиваются к нашему разговору! Посмотрите, как ушки-то навострили!
– Ой, и правда, а я как-то этого и не замечала, хотя каждый день с ними общаюсь! – восхищённо произнесла Лида и, глянув, как в мягкой прозрачности лунного света с берёз на землю падают глянцевые брызги листьев, продолжила: – А знаешь, дед, они только на первый взгляд кажутся одинаковыми, на самом же деле характеры у них очень разные!
– Как это так? – теперь уже удивлённо произнёс дед.
– А вот так, сейчас вы в этом убедитесь! – и, выйдя из-за стола, она взяла лист фольговой бумаги и поднесла к крайней берёзе.
Бумага, словно намагниченная, у всех на глазах стала притягиваться к стволу дерева.
Продолжая свой эксперимент, Лида подошла к другой, что стояла посередине. И та, видимо, обидевшись на излишнее к себе внимание, к удивлению гостей, резко оттолкнула бумагу от своего стройного белоснежного стана.
То ли от выпитой рюмки водки, но на какую-то долю секунды деду показалось, как эта самая берёза-недотрога, словно на картине Крамского «Неизвестная», гордо подняла свою красивую голову, откинула назад прядь волос, вьющихся ковыльными завитками, и, недовольная тем, что до неё дотронулись, отвернулась в сторону.
– Эк норов-то какой, а! Вы только гляньте на эту красавицу! – воскликнул дед, восхищаясь её независимым характером. – Так, милая, недолго и в девках засидеться! – И в этот момент деду пришли на ум чьи-то замечательные поэтические строки. Немного перефразировав и посвятив их берёзке-недотроге, он торжественно прочёл:
Ты её насмешками не трогай,
Если удивить её не смог.
Это ж замечательно, что много
На земле берёзок-недотрог…
То ли стоящие рядом берёзы, то ли прекрасные поэтические строки всколыхнули застоявшуюся душу деда, только после этого он поднял наполненную рюмку и предложил выпить за прекрасных женщин, сидящих за столом.
После выпитой рюмки водки дед вспомнил о лоскутке бумаги, на котором было объявление с телефонным номером. Поскольку он был ещё и страстным коллекционером, его вдруг осенила некая мысль, но как, сидя за праздничным столом, преподнести свою задумку, дед пока не знал. Однако, немного подумав, он, обращаясь к Никифоровне, сказал:
– По-моему, сейчас настало самое время проверить нашу с тобой память!
– Это ты о чём? – спросила она, видимо, в пылу застольного разговора позабыв про номер телефона, записанный на лоскутке бумаги.
– Как это о чём? О том самом, как час тому назад ты посоветовала мне для сохранности что-то положить на полку!
Марат с Лидой переглянулись. Видя их недоумение, дед рассказал об объявлении и, воспользовавшись небольшой паузой, попросил Лиду быть судьёй в предстоящем споре.
С присущим ей юмором Лида воздела кверху белоснежные, как лебединые крылья, руки и улыбаясь произнесла:
– Клянусь вечерним бархатным небом, что буду судить беспристрастно, и благодарю всех присутствующих за оказанное мне столь высокое доверие!
– Вот и ладненько, вот и хорошо! – довольно потирая ладони, произнёс дед и, соблюдая этикет, поднялся со стула, сделал поясной поклон гостеприимной хозяйке.
После такого неожиданного начала Никифоровна протянула руку навстречу руке деда и со свойственным ей темпераментом произнесла:
– На что спорим?
Дед этого вопроса только и ждал. От предвкушения победы, входя в раж азартного спора, он немного поёрзал на табуретке и повторил:
– На что, говоришь, спорим? Ты, Никифоровна, задала вопрос, тебе, стало быть, первой и решать!
– Ну хорошо! Хочу, чтобы ты, дедуль, купил мне красивое платье. А я, если проиграю, куплю тебе…
– Э-э-э, нет, моя дорогуша! – остановил её дед. – Ты своё пожелание высказала, а то эк куда тебя понесло! За меня уже начала решать, что мне надобно, будто у меня своей головы нет.
– Ладно, решай сам, не возражаю!
– Вот так-то оно лучше! Конечно, сам, кто же лучше меня может знать, что мне надобно!
Улыбаясь, Марат продолжал смотреть то на Никифоровну, то на деда, соблюдая при этом полный нейтралитет, а «судья», выслушав обе стороны, сказала:
– Дед прав. В этом деле правила должны быть строгие, а главное – для обеих сторон одинаковые. Проигравший должен в обязательном порядке выполнить условия выигравшего, иначе спор не будет иметь никакого смысла.
Воспользовавшись поддержкой «судьи», дед продолжил:
– Не далее как третьего дня в одном из банков я увидел золотую монету, вот эту «полушку» я и ставлю на кон в нашем споре.
От услышанного у Никифоровны распахнулся рот.
– Ого-го! – воскликнула она, не ожидая такого «аппетита» от своего дедули. – Ты хоть представляешь разницу в цене?! – и попыталась вырвать свою руку из ладони деда.
– Да подожди ты, не суетись! Что разгоготалась, словно гусыня перед сном! – прикрикнул на неё дед, продолжая удерживать руку жены в своей ладони. – Во-первых, по нашим условиям предмет спора каждый выбирал сам. Во-вторых, я принародно не возмущаюсь насчёт твоего выбора, а наоборот, уважаю его, и, если проиграю, будет у тебя платье самое лучшее, какое ты пожелаешь, и стоить оно будет не меньше, а, возможно, даже больше, чем выбранная мною монета. А ты заладила о какой-то дороговизне. Да что стоит с твоей пенсии выкупить какую-то золотую безделушку?! Это для тебя раз плюнуть!..
Когда же мнения сторон были улажены и руки участников спора разошлись в разные стороны, слово взяла «судья»:
– Мы предлагаем тебе первой написать номер спорного телефона, который отложился в твоей памяти, – сказала Лида, подавая Никифоровне карандаш и чистый лист бумаги.
Взяв в руки карандаш и мысленно ругая себя, Никифоровна подумала: «Да что это я бузу-то затеяла, будто без этого спора нельзя было купить монету. Можно подумать, что для своего деда я что-то жалела…»
Именно сейчас, в этот прекрасный вечер, она вспомнила Саратов.
В те далёкие незабываемые студенческие годы, когда душа её начинала пеленаться с любимым, она, хмельная от счастья, не думая о завтрашнем дне и опоённая любовным бальзамом, бежала к нему на свидание. Даже не бежала, а скорее летела с верой в своё счастливое будущее. Влюбилась с первого взгляда, когда его увидела, и, выйдя в восемнадцать лет замуж, всю нерастраченную любовь, без остатка, отдала мужу. С тех пор много годков минуло, но за дымкой ушедшего времени чувства к любимому не угасли, а наоборот, каждая её клеточка и по сей день живёт думой о нём. Что и говорить, порою на душе было тяжко, ох как тяжко, когда ей казалось, что её любовь неразделённая.
«Наверное, разлюбил», – думала в такие минуты она. Но время всё расставляло по своим местам. В ежедневных заботах незаметно залечивались душевные раны, и тогда рядом с собою женщина вновь обретала любящего, заботливого мужа.
Вот и сейчас, зная его страсть к различным безделушкам, Никифоровна увидела, как загорелись глаза деда, когда тот завёл речь о монетке.
«Неужто своими руками возьму и ни с того ни с сего задую в нём этот огонёк желания?! Нет, этому не бывать!»
Представив своего деда счастливым, когда они вдвоём идут выкупать приглянувшуюся ему монетку, она улыбнулась и на бумаге вывела номер телефона, сознательно заменив одну из цифр на другую.
– Теперь, дед, слово за тобою, – и «судья» пододвинула ему вместе с карандашом чистый лист бумаги.
Взяв бумагу, он зачем-то погладил её ладонью и, будто бы увидев на поверхности нужный ответ, про себя решил: «Никакой монеты – и баста! Это не к спеху… Лучше перво-наперво справлю Никифоровне платье!» – и, незаметно улыбнувшись в поседевшие усы, представил, как жена в новом платье со строгой причёской под руку с ним идёт в театр. Ну точь-в-точь как, бывало, в молодости. И так захотелось ему увидеть жену в отличном платье, что он чуть было не вскрикнул: «Смотрите, какая она у меня красавица!»
Конечно, что уж тут лукавить, кому из коллекционеров не хочется пополнить свою коллекцию новым экспонатом? Но всё это ничто по сравнению с теми минутами, когда видишь любимую счастливой!
В молодости дед никогда не задумывался, что такое любовь, и по-настоящему в неё не верил. Если какая-нибудь девушка и западала в душу, то любил по-своему и об этом, упаси бог, никогда никому не рассказывал. Поэтому в свой адрес от девушек часто слышал о чёрствости закрытой души и нелюдимом характере.
– Что-то ты долго раздумываешь, – услышал дед голос Лиды, напомнивший ему о листе бумаги, который продолжал лежать перед ним, отливая белизной в сумерках ушедшего дня.
Очнувшись от задумчивости, он взял карандаш и, не торопясь, безо всяких колебаний, осознанно переставил две цифры в телефонном номере, который хранился на «задворках» его памяти, после чего, довольный своей работой, важно отодвинул от себя лист бумаги.
Лида взяла оба листа и долго всматривалась в цифры. Наконец, оторвав взгляд от бумаг, произнесла:
– На том и другом листе номера не совпадают, и который из них правильный, похоже, выясним только завтра.
До этого всё время молчавший Марат улыбаясь мудро изрёк:
– Чтобы поставить точку в вашем споре, завтра все вместе совершим поход к тому столбу, где висит объявление, а сейчас, по-моему, настало самое время, чтобы пропустить ещё по одной. – И хозяин стал наполнять рюмки.
– Нет! – решительно сказал дед. – Пропустим потом, когда приду. Зачем откладывать до завтра, когда разрешить спор можно сейчас?
– Да ты что, дед, и вправду собираешься идти? – испуганно спросила Лида. – На дворе же ночь, глянь-ка!
– Откладывать до утра не в моих правилах, и потом прогуляться перед сном в обнимку с белой ноченькой одно удовольствие, а когда результат будет ясен, крепче спать будем! Так что я сейчас, мигом! – И, взяв карандаш, фонарь и клочок бумаги, дед по-молодецки посеменил за пределы дачи.
Когда же он начал переписывать телефонный номер, указанный в объявлении, то обнаружил в нём семёрку, которой уж точно не было у него «на полочке». «Старый дурень, едри тебя в катушку! – обругал себя дед, топая обратно на дачу. – Совсем забыл, что я на одно ухо хромаю, вот мне и послышалась вместо семёрки восьмёрка! Ладно, что ни делается, всё к лучшему. Теперь-то уж Никифоровна наверняка в споре выиграла! Это хорошо! Завтра, не откладывая в долгий ящик, пойдём в магазин подбирать жене платье».
Белая ночь, подёрнутая сероватой дымкой, казалась таинственной и от этого ещё более прекрасной. Луга, украшенные бисером росы, курились лёгким туманом, наполняя пейзаж лёгкой акварелью. Сочные травы пахли землёй и небом.
Шагалось и думалось легко.
Мысли, как ручейки в весеннее половодье, сначала разбегались во все стороны, а затем, сливаясь в общее русло, придавали течению нужное направление. Дед и сам не мог понять, что повлияло сегодня на его хорошее настроение, такое с ним бывало редко. Возможно, этому предшествовал воскресный день с загородной прогулкой на природе, а может, желанная встреча с друзьями или, в общем-то, ничем не примечательный спор, от которого повеяло юношеским задором. Шагая по тропинке, он вспоминал свою деревню, где когда-то в детстве играли в такую же игру. Только называлась она «Бери да помни», и в этой игре выигрывал тот, у кого оказывалась лучше память.
Хотя и давно уже он стал городским человеком, но деревню свою не забывает. Она, как непреходящая любовь, шагает с ним рядом всю жизнь, придавая ему силы и вдохновение. Деревня, которая ещё в детстве вошла в него незаметным ручейком, постепенно набирая силу, превращалась в большую бурную реку, название которой – Жизнь. Может быть, поэтому сегодняшний воскресный день виделся ему в особых красках, и за это прежде всего он благодарен жене, что вытащила домоседа на природу.
«Нет, завтра же куплю ей платье, и не лишь бы какое, а с полевыми на нём цветами, разбросанными бисером, какие росли у нас в деревне за околицей!»
Думая о планах предстоящего дня, дед не заметил, как подошёл к даче. При его появлении за столом воцарилась тишина.
– Ну и как, Никифоровна выиграла? – выпалила Лида, как только дед присел на табуретку.
Не ответив, он жадно прильнул к стакану с минеральной водой.
И тут снова прорезался голос у Марата:
– Раз молчит, значит, золотая монета у деда в коллекции, и за это следует выпить!
– Похоже, Марат прав, – улыбаясь сказала Никифоровна, – и завтра мы пойдём выкупать приглянувшуюся деду золотую монету.
Когда все выговорились, дед вынул из кармана записанный им номер телефона и молча положил на стол перед Лидой. Сравнив ранее записанные номера с «оригиналом», она коротко произнесла:
– Ничья!
После того как в споре была поставлена точка, обращаясь к Марату, дед произнёс:
– Наливай!
Посидев ещё с полчаса, стали расходиться ко сну. Засыпая, дед услышал, как откуда-то из потаённого уголка ночного леса, словно передразнивая, в открытое окно донёсся голос ночной пичужки: «НИ-ЧЬЯ, НИ-ЧЬЯ, НИ-ЧЬЯ!..»
Довольный результатом ушедшего дня, дед улыбнулся лесной певчей птице и заснул крепким сном.
Под таинственный шелест ночных деревьев, прижавшись к деду, крепким сном спала и Никифоровна.
