Рождественское чудо

Зима, торжественно-величавая, восставала над надеждами и чаяниями забытых в сельской глуши людей. Рождество пробуждало в душах, затерянных посреди кровавого зарева мироздания, проблески утреннего солнца. Словно капели, звенели где-то в глубине человеческого естества струны добра и радости, на которых играл Своей невидимой дланью Сам воскресший Спаситель. Война уже не казалась неизбежностью и томящей безысходностью, вселяя веру и боевой дух в русский народ. Процессия, показавшаяся с расположенной неподалёку лесной опушки, медленно подвигалась вперёд. Замершая в немом благоговейном молчании деревенька пришла во всё более возрастающее движение. Люди, сначала опасливо смотревшие в окна своих покосившихся от времени домов, постепенно выходили на улицу. Несколько человек шли спереди, возглавляя понурую процессию грязных и оборванных людей, еле перебиравших ногами и старавшихся не смотреть по сторонам. Несколько человек подталкивали их сзади прикладами винтовок, отчего один из пленных упал навзничь в истоптанную серую массу и, силясь подняться, разводил в стороны голыми руками, черпая пригоршнями снег и словно на мгновения забывшись в неровном болезненном сне. Процессия замедлилась. «Вставай, я тебе говорю», – с этими словами один из солдат легонько ткнул ещё раз упавшего прикладом. Два человека из шедших впереди него с неимоверным усилием подняли своего товарища по несчастью, что-то бормоча на родном для них и ненавистном для сельчан языке. Это были немецкие пленные солдаты, шедшие в неизвестность, но вместе с тем ещё державшиеся за свои жизни. Отряд продолжал свой тернистый путь в обозримые дали. Несколько человек упали в вытоптанную колею и так и остались лежать, уже никогда не поднявшись с чужой для них земли. Оставшийся немногочисленный отряд, сопровождаемый окриками солдат и ударами прикладов, вошёл в деревню. «Смотрите, да это ж фашистов ведут!» – крикнула дородная женщина, стоявшая у первого дома. «Что же это, братцы, довоевались? – приосанился стоящий рядом дед, выпятив грудь и энергично грозя пленным сжатой в кулак рукой. – У меня сын таких, как вы, будет бить, покуда совсем не кончитесь!» – «Мы свою землю не отдадим! – кричала молодая женщина, схватив снежный комок и запустив его в толпу. Платок слетел с её головы, волосы растрепались ветром, а раскрасневшееся лицо пылало гневом и ненавистью. – У меня муж на фронте погиб, а детей я одна поднимаю. И всё из-за вас, иродов проклятых!» Гул людских голосов всё нарастал, подобно переполненному улью на пчельнике, с каждым вливавшимся в толпу сельчан новым ручейком возмущённых криков. Вот сбежались деревенские мальчишки. Крича и улюлюкая, они на бегу хватали неровные комья снега и запускали их в пленных, даже не пытавшихся увернуться от снежного возмездия за несбывшиеся арийские надежды. Ещё с месяц назад сами бывшие палачами и в упор расстреливавшие беззащитных людей, ныне они стояли перед разъярённой толпой, жаждавшей смести их со своего пути, и лишь тесно жались друг к другу. Светлый и белоснежный зимний день словно предвещал скорую радость и ликование от желанной победы. «Раз этих ведут, значит, убёг фриц. Поделом вражине», – кто-то произносил, сжимая кулаки и зубы в бессильной злобе. И таких среди сельчан было большинство. У кого-то на фронте воевали мужья, братья или сыновья. Кто-то уже был замучен в плену или угнан в концлагеря. Сын Марии ушёл на фронт добровольцем. И она всё ждала его каждый день, согревая душу своей материнской молитвой. У бабы Фроси безвременно канули в вечность все трое сыновей. Нюра похоронила умершего от лихорадки годовалого сына. Вслед за ним умерла и дочь. Есть было практически нечего. Старики ещё держались, поддерживаемые сельчанами. Но смерть ещё недавно нависала над ними свинцовыми тучами, как пару дней назад, когда дворы заметало рвущейся на волю метелью, а погружённые в застывшую темноту избы походили на бесформенные куски кромешной ночи, разорванной порывами ветра.
Один немецкий солдат стоял и задумчиво смотрел в ясное январское небо. Он не жался к своим товарищам, не сжимался внутренне от страха и неизвестности, но взгляд его был наполнен неподдельной болью. Кто ж знает, какие мысли проносились в его голове, но внезапно он протянул руку к бушующей толпе и на ломаном русском произнёс: «Млеко, яйки подавите…» Хотя, скорее, просто прошептал, ибо обессилевшие от голода и ходьбы пленные с трудом могли выговорить и несколько слов, скованные пронизывающим их насквозь январским морозом. Он сунул руку в карман и достал оттуда какую-то самодельную свистульку. Держа её на ладони, он то протягивал игрушку снующим неподалёку мальчишкам, то обращал к стоявшей поодаль толпе. «Млеко, яйки», – ещё раз произнёс пленный. Один мальчишка помладше подошёл было из любопытства поближе, но его отдёрнула прочь подбежавшая мать. «Совести у вас нет, окаянные! – крикнула женщина. – Мы тут с голоду погибаем, а вам ещё и хлеба подавай!» – «Дети наши снег жуют от голода, а вам и жизни мало!» – вторила ей соседка. Пленный опустил руку. Свистулька печально упала и растворилась в снегу. «Уведите их, братцы. Не рвите душу, родненькие». Толпа снова заволновалась. «Пойдём, фриц, чего застыл?» – солдат начал подталкивать пленных вперёд. Еле перебирая ногами, бесформенная людская масса двинулась вперёд, осеняемая крестным знамением стоявшей у края дороги старушки. Спрятав руки за спиной, она уже прятала в них маленький кусочек засохшей хлебной корочки. Есть было нечего, и эту единственную корочку она прятала под подушкой, обретая в этом кусочке надежды и силы жить дальше. «Милая Анечка», как её прозвали в деревне, чувствовала, как силы уходят день ото дня, и мертвенная бледность уже не сходила с её лица. Но она знала, что, как станет худо, эта корочка даст ей немного сил. «Пережить бы это Рождество, а там уж как Бог даст», – повторяла она про себя. Сын её, Ванюшка, был единственной в жизни отрадой. Он ушёл на фронт ещё в первые дни войны. И служит сейчас где-то, родненький. Анечка верила, что он жив. Она просто знала это. И денно и нощно молясь пред лучиною, не плакала, но лишь просила Бога дать ей увидеть её сыночка живым. Ведь Он слышит её и не оставит. Вот и в утешение дал ей эту корочку хлеба, которую она хранила уже несколько месяцев. «Если будет воля Божия, то и всё в мире управится», – любила повторять она заглядывающим к ней в гости женщинам, делившимся своими горестями. Да и немудрено, ведь радость нынче нечасто посещала их семьи. Войны же несут откровения совести. Самые потаённые уголки души открываются навстречу ей. И либо находят своё утешение, либо же обличаются, что страшнее всякой неволи. Иной раз та или иная живая душа, захлёбываясь в рыданиях, лишь повторяла: «Только скажи, как же дальше жить?» Анечку уважали за её кроткий нрав и обретённую за годы мудрость. «Просто верь, и всё управится», – обычно отвечала она. И обнимала страдалицу, точно родную дочь, которой у неё никогда и не было.
Старушка медленно шагнула навстречу пленным. В глазах вновь потемнело, по щекам впервые за долгое время текли слёзы, отражённые в возникшей невидимой радостью мысли. Сделав шаг к опустившему голову пленному, она протянула ему свою корочку, тихо промолвив: «Держи, я отдам». Немец непонимающе смотрел на неё. Казалось, он сам не верил, что кто-то делится с ним пусть и маленьким, но кусочком хлеба. «Держи, держи. Она тебе поможет». Ведь перед нею был живой. Живой человек. Как и её Ванюшка, как и сам Господь, пришедший в мир когда-то. Ведь и он – тоже чей-то сын. Наверное, и его сейчас ждёт дома мать. Пусть и заблудший, но ведь человек. Анечка улыбалась пленному, словно видя в нём отражение своего сына. Так уж её воспитали, и сама она старалась воспитывать Ванечку в верности слову и заветам. Пулей не сломленный, он обязательно вернётся, постучит в покосившуюся дверь, а потом войдёт, стряхивая снег на пол и оглядываясь вокруг. И скажет: «Ну и заживём мы теперь, мама». Ведь война всё равно закончится. И правда будет за нами, ведь в ней вся сила. И Господь силён в правде, она это знала.
Пленный осторожно протянул руку и бережно застывшими от холода руками взял корочку, словно в ней была вся его жизнь. Да она и была в ней, ибо обессилевшие и павшие товарищи по несчастью уже лежали поодаль, припорошенные мерно падавшим снегом. Вот и не поднимутся они уже никогда, навсегда оставшись на чужбине, которую променяли на возвышенные слова и идеи. Жизнь утекала сквозь пальцы, подобно снегу, рассыпавшемуся в руках на мириады белоснежных осколков чего-то близкого, но и вместе с тем такого далёкого и растворившегося в полузабытьи.
Внезапно вокруг воцарилась тишина. Ещё недавно кипящая негодованием толпа словно схлынула и отступила ещё дальше, с удивлением глядя на сутулую старческую фигурку, медленно повернувшуюся и несмело шагавшую к своему домишку. Дети уже не бегали кругами вокруг пленных, а жались к своим матерям, которые, не в силах вымолвить ни слова, просто смотрели вслед Анечке. Один старик протянул: «Э-э-эх, родная душа» – и смахнул выступившую украдкой слезу. Какая-то женщина зарыдала и со словами «мир Божий тебе» принялась крестить вслед старушке. Пленный же медленно поднёс малый сухарик к лицу и осторожно вдохнул уже позабытый запах хлеба. Он стоял так и плакал, словно в далёком детстве. Уже не боясь окружающих и не стыдясь своих слёз. Коснувшись корочки губами, он вздохнул и положил её в карман. Анечка же медленно опустилась на стул у разрисованного морозным узором окна и смотрела на улицу невидящим взглядом. Сегодня было Рождество. И все медленно расходившиеся по своим домам думали о чём-то своём. Улица медленно пустела. Лучины давно уже догорели, но в сердцах людей сегодня затеплилось нечто большее, чем просто огонёк надежды. Они верили, и эта вера крепла в них. Ведь если Анечка так сказала, значит, всё будет хорошо. «Она не соврёт», – обычно говорили себе утешенные ею женщины. И сегодня каждый ощущал истинное значение Рождества и веры в чудо. Даже смущённые немцы, до конца не понимавшие жертвенность одной бедной старушки, перевернувшей весь мир в глазах односельчан.
«Ну вы это, ступайте уже, – повторил солдат. – Нечего народ смущать». Пленные неровным строем двинулись дальше. Наступившее молчание нарушало лишь их прерывистое дыхание да судорожные попытки согреть задубевшие руки своим дыханием. Путь их будет нелёгким, и дойдут ли они – никто не знал. Война же закончится, и победа близко. Никто не знал, когда наступит заветный час, но все понимали, что нужно обязательно дожить до него. И Анечка, сидя у окна, всё с надеждой смотрела на улицу, ожидая увидеть вдали широкоплечую фигуру Ванюшки. И пусть под подушкой не будет заветного сухарика, утешающего её в минуты мучительных сомнений, отгоняемых шёпотом молитвы. Главное, что наступило это Рождество, новое Рождество её жизни. Значит, и сына она дождётся. Ведь если верить, то и всё управится.
Живая свеча

Сумерки накрывали зимним саваном Ленинград. Комната постепенно наполнялась звенящей тишиной, в которой ночные тени одиночества медленно протягивали свои жуткие и причудливые узоры со всех сторон к беспомощно стоявшей на коленях девочке. Малышку знобило, но она не чувствовала затёкших ног и кутавшего её холода. Зима выдалась настолько холодной, что иней покрывал стены видавшей виды квартиры и сжимал сердце тисками безысходности. Сегодня опять бомбили, и где-то поблизости очередной разорвавшийся снаряд отозвался гулом в ушах и содроганием дома, стены которого едва не заходили ходуном от удара. «Это гром, это просто гром», – шептала про себя Вера, стараясь не думать о присутствии смерти в своей жизни. Но она была рядом. Сегодня не стало бабушки, столь близкой и горячо любимой. Свою маму девочка не помнила. Она умерла ещё при родах, успев дать жизнь Верочке, которую старались окружать любовью и заботой отец с бабушкой. Вера вспоминала, как провожала отца на фронт, махая ему на прощание маленьким потёртым носовым платочком и крича: «Возвращайся скорее!» Бабушка же, молча утирая катившуюся по щеке слезу, обнимала девочку.
Вера помнила, как ночами бабушка, уложив её спать, вставала на колени и чуть слышно шептала молитвы. Девочка не помнила всех слов, но сквозь дрёму слышала размеренный шёпот старушки, медленно осенявшей себя крестным знамением. Несколько бумажных икон висели в углу, и неспешно догорающий огарок свечи словно теплился надеждой на новую, счастливую жизнь. И теперь сама Вера стояла на коленях перед иконами, и последняя свеча, наконец догорев, погасла, медленно поднявшись вверх тоненькой прозрачной струйкой, словно чья-то душа, взлетающая в небеса. «Наверное, и бабушка так же ушла на небо», – подумала девочка. Старушка совсем ослабела от голода, отдавая свой скудный паёк девочке. И сегодня она просто ушла. Не в силах подняться с постели, бабушка всё продолжала шептать молитвы, которые становились лишь тише и тише, под конец превратившись в едва уловимое шевеление губами. Но вот они замерли, лицо превратилось в застывшую маску, а глаза так и остались открытыми, устремившись в потолок. Вера испуганно смотрела на бабушку, после чего, испугавшись звуков разорвавшейся недалеко бомбы, убежала в свою комнату.
Было темно. Свечей больше не осталось. Последний огарок растворился вместе с молитвой девочки. Молитв она не знала, ибо была слишком слаба, чтобы учить их. Ела она ещё вчера утром несколько оставшихся крошек. Вера хотела оставить их для бабушки, но та лишь отвечала ей, что не голодна. Уже несколько дней она не вставала с постели, а девочка боялась выйти на улицу, совсем пустынную в эти дни. Бомбёжки становились более частым явлением в жизни Ленинграда, но Верочка всё никак не могла к ним привыкнуть. Да, многому может научиться человек, но только не равнодушию во время войны. Щупальца страха, чёрные и холодные, проникают в самую душу, заставляя сердце сжиматься в один комок неподдельного ужаса, когда жизнь может в любую секунду разорваться на части очередным снарядом или медленно догорать, подобно маленькому огарку свечи, вместе с молитвами девочки.
Сначала Вера просто шептала, стоя на коленях. Что, она и сама не знала, ибо её затуманенный разум отказывался видеть образы в их истинном свете. Девочка, не в силах даже пошевелиться от сковывавшего её холода, просто стояла на коленях, глядя на образа. Она и сама не помнила, сколько простояла так, под конец упав на пол и забывшись судорожно-лихорадочным сном. Вера не видела образы или картины, которые рисуют нам сновидения. Перед ней проплывала всё более сгущавшаяся темнота, постепенно окружая её и наполняя собой. Девочка силилась проснуться, но ей это никак не удавалось. Наконец эта тёмная масса буквально поглотила её, и Вера провалилась в бездонную пропасть, становившуюся всё глубже и глубже…
На рассвете девочка наконец открыла глаза. Голова болела, становясь ватной и с трудом державшейся на плечах. Вера поднялась с обрывка рваного ковра на холодном полу. Взошедшее солнце неприятно контрастировало с окружающей действительностью. Соседний дом был наполовину разрушен, двор изрыт осколками разорвавшихся снарядов. Выжившие уже не выходили на улицу, прячась по своим ещё уцелевшим комнатам. Пошёл лёгкий и безмятежный снег. Вера смотрела в окно на мерно падавшие с небес снежинки и удивлялась, как природа может быть такой спокойной, когда вокруг смерть. Она медленно отошла от окна и подошла к комнате бабушки. Осторожно войдя, девочка увидела мертвенно-бледное лицо старушки и пустые глаза цвета далёких небес. Вера еле уловимым движением руки закрыла глаза бабушки и заплакала. Впервые с момента начала войны она плакала, опустившись на пол подле кровати бабушки. И в этих слезах были вся горечь и непонимание происходящего. Душа девочки будто рвалась на части и звала отца, её единственного родного человека на всём белом свете. Но Вера не знала, что отец никогда уже не вернётся с войны, став одним из павших безымянных героев, что зажглись новыми звёздами на небосводе жизни.
День медленно клонился к своему завершению. Стемнело рано, и квартира погружалась в темноту наступавшей ночи. Свечей больше не было, и Вера сидела на своей кровати, завернувшись в одеяло и всеми силами пытаясь согреться. Вдруг взгляд её упал в дальний угол комнаты, где лежала давно забытая скрипка. Потёртая от времени, с одной порванной струной, она была оставлена девочкой за ненадобностью. Вера смутно вспоминала, как отец подарил ей в раннем детстве эту скрипку. Где он достал этот музыкальный инструмент, девочка не знала. Но тот день рождения, с улыбками отца и бабушки и самыми наилучшими пожеланиями, она помнила всегда. Поначалу она неумело водила смычком по скрипке, издававшей какую-то непонятную мелодию, отчего отец смеялся ещё больше, а бабушка просила сыграть ещё. Потом с ней занимался её сосед, старый еврей-музыкант, которого Вера ласково называла дядей Женей. Так уж прозвали его все знакомые, вот и повелось за ним это имя. Шли дни и месяцы, и игра девочки становилась всё более осмысленной. Она научилась любить музыку и проживать каждое её мгновение своим сердцем. Дядя Женя хвалил её, и Вера была рада давать импровизированные представления для всех соседей, собиравшихся у них дома или во дворе. Она вдохновенно касалась струн, и мелодия лилась вокруг, преображая души собравшихся, звучащие в конце обильными аплодисментами. И Вера радовалась этой возможности дарить людям радость. Как же хорошо жилось тогда! Но вот зловещее слово «война» зазвучало набатом, и все те прекрасные моменты остались в прошлом.
Вера смотрела на эту старую скрипку, и перед ней проплывали растворившиеся вдали картины. Девочка улыбалась. Слабость пронизывала её насквозь всё сильнее, пошевелиться не было сил, но огромным усилием своей недетской воли она встала с кровати и сделала несколько шагов, осторожно взяла скрипку в руки и сдула с неё тонкий слой пыли. Да, одна струна порвалась. Какая же неприятность. Но девочка, позабыв обо всём, уже держала скрипку одной рукой, другой беря смычок и плавно опуская его на струны. Комнату наполнила музыка. Сначала робкая и неуверенная, местами обрывавшаяся, ибо Вера от слабости чуть не уронила инструмент. В голове звенела совсем другая музыка, и девочка порою сама забывала, её ли это игра или же она совсем обессилела от голода. Перед глазами порою расплывались чёрные круги, но Вера продолжала играть. Для себя, для отца и бабушки и для всего мира. Она преображалась с каждым мгновением. Щёки её горели, глаза почему-то наполнились слезами, но вместе с тем и неподдельной радостью. Она жила, и она чувствовала эту жизнь. И дарила её себе. Но вот снова темнота окружила девочку, и она, забывшись, упала на пол, выронив скрипку, издавшую прощальный жалобный звук. Девочка силилась подняться, встав на колени и беспомощно разводя по сторонам руками, будто пытаясь ухватиться за невидимую опору и встать на ноги. Но что это? Или наступила ночь, или она уже не видела ничего вокруг от собственной слабости. Как же хотелось есть! Хотя бы одну хлебную крошку. Может быть, она завалялась где-нибудь на полу? Девочка шарила по полу руками, но силы с каждым мгновением оставляли её. Наконец она застыла, повалившись на пол и ощущая его холодные касания. «Неужели это конец? – пронеслось в голове. – Но почему? Почему именно сейчас? Может быть, сейчас вернётся домой отец. И обнимет, ласково обнимет и прижмёт к себе». Как же ей хотелось прикоснуться к его щетинистой щеке и забыть обо всём. Да, он вернётся, обязательно вернётся. Он же обещал. И, может быть, бабушка вовсе и не умерла? Может быть, она встанет сейчас и, с лукавой улыбкой глядя на девочку, скажет, как и раньше: «Вставай, вставай, соня. Уже утро»? И они все вместе втроём пойдут гулять. И Вера будет бережно держать в руках любимую скрипку, словно самое драгоценное сокровище, что есть в её жизни. Помимо отца и бабушки, разумеется. Да и война ведь когда-нибудь закончится, да? Мысли шумно проносились в голове у девочки. Или это был зимний ветер, ворвавшийся в комнату сквозь выбитое ударом сильного взрыва окно? Она уже не чувствовала холода, но почему-то с каждым мгновением ей становилось всё теплее и теплее. И этот звон, сначала звучавший отдалённо, теперь становился сильнее и как будто приближался. Вера смутно понимала, что это не звучание скрипки, а нечто непонятное ей. Она хотела вытереть скатившуюся по щеке слезу, но не смогла даже пошевелить рукой. Девочка повела пересохшими губами, силясь позвать бабушку, но слова застряли комом у неё в горле. Неужели она умирает? Эта мысль внезапно пронзила её. Но почему же сейчас, именно сейчас? Ведь она хотела сыграть на скрипке ещё. И бабушка тогда проснулась бы и разбудила её. И вся эта война закончилась бы. Нужно лишь пожелать. Одно мгновение. Пожалуйста, ещё одно мгновение. Темнота всё сгущалась, но вот где-то в отдалении сквозь неё пробился тонкий солнечный луч. Значит, не всё ещё умерло в этом мире. Свет уже разрывал темноту, и Вера протягивала к нему руки. Живая свеча воскресала вновь…