СУДЬБА-ЛИХОДЕЙКА

Татьяна Козлова

Родилась 27 июля 1957 года в станице Слащёвской Подтёлковского района Волгоградской области, потомственная донская казачка.
В процессе работы над родословной пришло осознание того, что подняла такие пласты трагических человеческих судеб, которые до этого ей были неведомы, и просто не могла удержаться и не рассказать об их истории широкому кругу читателей. Это были небольшие очерки на страницах кумылженской районной газеты «Победа» о репрессированных и пребывавших в плену в период Великой Отечественной войны родственниках. Затем решилась на художественные произведения, которые печатала в той же газете «Победа». Опубликованные рассказы вызвали широкий отклик земляков. Это воодушевило автора направить свои рассказы в «Усть-Медведицкую газету» города Серафимовича и «Урюпинскую правду» города Урюпинска.

---

Игнат Фролов, молодой мускулистый казак, сидя на порожках хаты, разомлев на весеннем солнышке, закрутил цигарку, прикидывая, какие ему ещё поделать дела по хозяйству до начала весеннего сева. Скрипнули ворота, во двор вошёл Степан Понкратов, с которым они с раннего детства были друзьями не разлей вода.
– Чаво лодыря гоняешь? – поинтересовался Степан, присаживаясь рядом.
– Да ездил на поле, глядел, не подошла ли землица.
– Не, ишо рановато. Я тоже ездил. Такие тёплые деньки будуть стоять, так дня через три-четыре будеть в самый раз.
– Я тоже так думаю, – поддержал Игнат, также прикуривая самокрутку.
– Чаво нового там в хуторе балакают? А то мы живём на окраине и ничаво не слышим.
– Да новости одни: председатель Быков в колхоз уговариваить всех вступать. Вчарась опять собрание собирали. Так он там умасливал, обещания раздавал, какая в колхозе жизнь хорошая будеть. Наловчился, шельмец, краснобайничать. Троих хуторян уговорил, подписали заявления. Ды и колхоз‑то как придумали назвать – «Новая жизнь»! Поживём – увидим, какая у них жизнь там будеть.
– Из яво языка да грабарку бы сделать. Энт хто ж позарился на яво уговоры?
– Назарка Вислоухов, Кузьма Ваганов да вдовая Варвара.
– Да им‑то чаво терять? Что в колхозе, что без колхозу – голь перекатная.
– А ишо Быков баял, что в Поволжье недостаток семянов для сева. Так вот, пришла разнарядка – и призывал хуторян добровольно поделиться зерном. Иначе будуть силой изымать.
– Ну так вот Вислоухов да Ваганов няхай зернецом государю и помогуть, – Степан хохотнул, вставая. – Ты зараз со мной не сможешь подсобить катух перекрыть? Я всё приготовил, токмо мне надо помочь подавать наверх. А то одному несподручно. Вдвоём мы быстро управимся.
– Чем крыть‑то, камышом али соломой?
– Камышом. Ишо по льду заготовил.
– Ну ды пойдём.
2

Крыша на сараюшке была почти готова. Осталось завершить, кинув сверху несколько навильников соломы, упритужив палками, покуда солома не обляжется.
На крыльцо вышла красивая, статная хозяйка дома, держа на руках двухгодовалую дочь Машутку. Около матери крутился сынишка, пятилетний Васятка.
– Нюра, – кликнул Степан жену, – собери там чаво‑нибудь на стол. Надо крышу обмыть, чтобы не текла.
В это время на дороге показалась пара лошадей, запряжённая в телегу. В ней сидели двадцатипятитысячник, прибывший в колхоз из Петрограда, Пётр Ильич Каменев, председатель колхоза Иван Анфимович Быков, комсомольцы-­активисты Алексашка Харитонов, Иван Хохлов и Павел Зарубин. Подвода остановилась у ворот, незваные гости зашли во двор.
Степан, завидев хуторскую власть, слез с сарая, воткнул в землю вилы. Сдвинув брови, подошёл к приехавшим, предвидя, что эта встреча не сулит ничего хорошего.
Каменев поздоровался, остальные тоже буркнули что‑то невнятное. Игнат остался у сарая, присев на деревянную колоду.
– Чем обязан, с чем пожаловали? – спросил Степан, играя желваками.
– Да понимаешь, Степан Иванович, мы собирали собрание, о котором оповещали всех хуторян. На собрании порешили помочь семенами бедствующим районам страны. А вот ты на собрания не ходишь. Пришлось приехать, чтобы поговорить с тобой и попросить сдать излишки зерна государству, – как можно вежливее говорил Пётр Ильич.
– Некогда мне по собраниям ходить – сев на носу. А лишнего зерна у меня нету. Сеять надо да и семью чем‑то кормить.
– А вот у нас имеются сведения, что есть у тебя лишнее зернецо. Открывай амбар, мы и поглядим, что у тебя, – подал голос Быков.
– А если и есть, то не по вашу честь! Сказал, не дам, значит, не дам!
– Ну ежели не дашь, то мы сами возьмём. Ребята, срывайте замок с амбара!
Активисты двинулись к амбару, за ними Каменев и Быков. Степан, в два прыжка опередив их, растопырив руки, заорал:
– Не подходите, не пущу! Ты яво туда, паскуда, сыпал, зерно, чтобы брать? Запорю! – Степан ухватил вилы, стоящие рядом с Игнатом, и наставил на стоящих.
На шум выскочила жена Степана, Анна.
– Стёпа, опомнись, ты что делаешь? – запричитала она.
– Степан, охолонь, – схватился за навильник стоящий рядом Игнат.
Этого мгновения, когда Игнат удерживал вилы в руках у Степана, было достаточно комсомольцам, чтобы схватить Степана и повалить на землю. Вилы вырвали из его рук, закинув подальше. Каменев стоял побагровевший, сжимая кулаки:
– Ах ты, контра недобитая! Против советской власти попёр?! Да тебя к стенке мало поставить! Вяжите его!
Комсомольцы, сорвав с амбара замок, насыпали в мешки зерно, таскали его на стоящую за двором телегу. Степан со связанными руками и ногами лежал извиваясь возле недокрытого катуха, пытаясь освободится от верёвки. Анна, рыдая и заламывая руки, наклонилась над мужем, вслед за матерью ревели дети, размазывая слёзы и сопли по щекам. Около плетня собрались люди. Бабы охали и крестились, казаки матерились себе под нос, сжимая кулаки, понимая, что такая же участь может постичь каждого из них.

3

Степану не спалось. Уже вторую неделю находился он в урюпинской тюрьме. Под конвоем их, 17 человек, таких же, как он, бедолаг, гнали из Кумылженской пешком пять дней. Три недели он отсидел в Кумылженском ОГПУ. В течение трёх недель уполномоченный ОГПУ Охлебаев денно и нощно вызывал его на выматывающие допросы. Ему вменялась антиколхозная агитация, распространение провокационных слухов о советской власти и оказание силового сопротивления органам власти. В результате Охлебаевым было вынесено постановление о предъявлении обвинения Понкратову Степану Ивановичу по ст. 58, п. 10, УК РСФСР и избрание меры пресечения – содержание под стражей при Урюпинском ИТД до решения суда.
В голове роились мысли: что уготовила ему судьба, каково будет решение суда? А больше всего душа болела за семью, которая осталась в Кузнецах. Как там его Аннушка одна управляется с хозяйством и детьми? Да и осталось ли что от хозяйства после его ареста? Может, угнали коровёнку, пару быков и лошадь в колхоз? Да ежели и не тронули, то кто будет заготавливать им сено на зиму? Отец Степана, Иван Кузьмич, слёг, ещё когда он был дома. Мать тоже Анне не помощница, если только за детьми приглядеть. У тестя, Григория Михайловича, здоровье подорвано ранениями, полученными ещё в мировую вой­ну 1914 года, да у них с тёщей, Агриппиной Павловной, на иждивении ещё три неопределённые дочери, кроме того, хоть и небольшое, но своё хозяйство. Вот только, может, его неизменный дружок Игнатка подможет Аннушке в хозяйстве. Семьёй Игнат ещё не обзавёлся, живёт с престарелой матерью. Да, да, только на Игната и надежда. Мечется на жёстких нарах Степан, хочет забыться от тяжёлых мыслей, ну да куда там, уснёшь тут, когда душа рвётся на части от безысходности.
Вспомнились их с Аннушкой беззаботное детство и молодость. Жили они почти по соседству, через три двора. Вместе играли, вместе росли, хотя моложе была Аннушка Степана на два года. Нравилась она ему всегда – спокойная, не по годам рассудительная. А как в пору вошла, так и расцвела. Лучшей красавицей была в Кузнецах. Потерял голову Степан, только о ней думки и были. А как отец заявил, что ему жениться пора, так он взмолился за Аннушку посвататься. Иван Кузьмич выбору сына не воспротивился – хорошие родители Анны, не последние люди в хуторе. Да и Анна – девка ладная, покладистая, работящая. Заслали сватов. Родители Анны с плохо скрываемой радостью встретили сватов – чего уж тут думать, люди свои, достойные, зажиточные. Степан – единственный у них сынок. Вся жизнь их как на ладони – чай, в одном хуторе родились и прожили вместе. А об Аннушке и говорить не приходится – видела, как Степан на неё смотрел последнее время, да и ей он люб был. Сыграли свадьбу, и зажили молодые у Понкратовых.
Дом Понкратовых был добротный, просторный, с жилыми низами. Стоял он на пригорке, на краю хутора. С левой стороны от дома были построены добротные сараи, амбары, полные живности и хозяйского добра. Справа, под окнами, – посаженный руками Ивана Кузьмича большой ухоженный сад, в котором росли груши-­бергамоты, яблони всяких сортов, смородина, вишня и тёрн. За домом начиналась левада, уходящая в Ярошкову едовлю, покрытую камышами.
Через год у молодых родился первенец и наследник Васятка, а ещё через три – дочушка Машутка. Радовался Степан своему тихому счастью. Ладно жили они со своей, как он ласково её называл, Нюрой.
Отгремела революция, а затем Гражданская вой­на. Кругом были голод и разруха. А семья Понкратовых особо не бедствовала. Иван Кузьмич, будучи на фронте в 1915 году, повредил ногу под рухнувшим от пулемётной очереди конём Орликом. Полтора месяца пролежал в госпитале, но доктора ничем не смогли ему помочь. Так и остался хромым на всю оставшуюся жизнь. Комиссовали его подчистую. Вернулся он в родной хутор. Крепкое хозяйство, в котором хозяин отсутствовал чуть больше года, без его мужских рук особо не пострадало. Его супружница Акулина в период полевых работ нанимала работника, да и сын Степан подрос и стал помощником для матери. Хоть и не гнулась в колене нога у Ивана Кузьмича, но это не мешало ему вместе с сыном Степаном вести хозяйство справно.

4

– Ты, видать, Степан, опять всю ночушку не спал? – поинтересовался сосед по нарам Пантелей, с которым Степан за время пребывания в тюрьме успел подружиться.
Был Пантелей человеком спокойным, обстоятельным, что нравилось Степану. Родился и жил с семьёй в Рябовке. Так же как и Степан, заупрямился Пантелей вступать в колхоз. Как на единоличника на него наложили непомерный налог, который он с натугой, но заплатил. В колхоз опять не вступал. Его кратили, т. е. начислили кратно увеличенный налог, который при всём желании Пантелею заплатить было не под силу. В результате его осудили на год тюремного заключения, который через полтора месяца заканчивался.
– Ты, паря, дурака не валяй, ночью надо спать. Отдых организму нужен. А то так и умом сдвинуться недолго. Да и на работу счас погонють. Говорять, по Хопру баржа пришла, грузить зерно нас погонють. Наше‑то зернецо, кое из наших амбаров выгребли. Ох-хо-хо! Вот жизня пришла!
После завтрака баландой человек сорок сидельцев, в том числе Степана с Пантелеем, погнали на погрузку баржи. На берег Хопра поочерёдно подходили подводы, гружённые мешками с зерном, которые взваливали на плечи грузчикам, носившим и высыпавшим зерно на палубу баржи. На барже стояло двое охранников с винтовками наперевес. На берегу их было четверо.
У Степана молниеносно созрел в голове план. Поравнявшись с Пантелеем, он успел шепнуть ему: «Отвлеки охранников». Пантелей понял друга с полуслова. Подойдя к подводе с зерном, увидел мешок с ослабленной завязкой. Ухватился за него руками, и грузчики его кинули ему на плечи. Пока шёл Пантелей до берега, приметил, что Степан уже находится на барже и развязывает свой мешок. Пантелей одной рукой незаметно начал развязывать завязку на своей ноше. Ступив на трап, он споткнулся и упал, выпустив развязанный мешок из рук. Зерно брызнуло на трап, посыпалось в воду. Охранники с матюками бросились к недотёпе. Один из них огрел Пантелея по спине прикладом. Пока Пантелей поднимался на ноги, увидел, что Степан уже далеко отплыл от баржи. Один из охранников, заметив пловца, заорал диким голосом: «Убёг, убёг!» Открылась беспорядочная пальба из винтовок.
Степан нырял, отплывая под водой по течению реки. Выныривая, делал глоток воздуха и снова уходил под воду. И так несколько раз, пока не достиг противоположного берега. Кругом свистели пули. Степан сделал последний рывок, выскочил на берег и скрылся в прибрежных кустах краснотала.

5

Сколько дней и ночей Степан шёл до дома, он не знает, сбился со счёту. То ли пять, то ли шесть. От шляха держался подальше. Старался идти недалеко от берега Хопра, где можно было попить воды, помыться и укрыться от посторонних глаз в пойменном лесу. Чирики он потерял в Хопре, когда прыгнул с баржи. Шёл босиком. Ноги были побиты, исколоты колючками, болели нестерпимо. Но он шёл. Шёл днём и ночью, останавливаясь на короткий отдых.
В хутора не заходил. Только один раз на рассвете, изголодавшись, подошёл к одиноко стоящей хате. Увидел, что пожилая хозяйка пошла доить корову. Дождавшись её, попросил попить молока. Женщина ойкнула от неожиданности, но потом, ни о чём не спрашивая, сняла с плетня сушившуюся глиняную крынку, налила в неё голодному путнику молока. И со словами «Подожди, милок» скрылась за дверью хаты, появилась с чугунком картошки. Ещё горячую высыпала ему в подол рубахи.
– Иди, родимый, с Богом! Храни тебя Господь!
Второй раз Степан осмелился подойти ночью к рыбакам, которые сидели у костра на берегу Хопра.
– Братцы, не найдётся ли у вас чаво перекусить? Два дня ничего не ел я.
Двое пожилых казаков тревожным взглядом рассматривали ночного гостя.
– Дык, чаво ж не покормить хорошего человека? – с этими словами один из рыбаков протянул Степану котелок с уже остывшей щербой.
Жадно похлебав ушицы, Степан поблагодарил стариков за радушный приём. Тот же старик, сорвав лопух, положил ему два больших куска варёной рыбы.
– Хлебушка не можем дать, у самих нету.
Повернув от Хопра, через хутор Скулябный Степан, исхудавший, босой, обросший и грязный, подходил на рассвете к родному хутору. Долго сидел в кустах смородины в своём саду, проверяя, нет ли у дома засады. Не заметив ничего подозрительного, поскрёбся в окно комнатки в низах, где всегда они спали с Аннушкой. Спустя мгновенье ситцевая занавеска на окне вздрогнула, и в окне появилось заспанное испуганное лицо Анны. Прикрыв рукой рот, она вскрикнула и бросилась к дверям на встречу с мужем.
– Постой, Аннушка, не подходи ко мне, я завшивел.

6

Алексашка Харитонов отпросился у председателя свозить мать к заболевшей сестре в Федосеевку. Обещал за день обернуться. Ещё до рассвета пошёл на выпас, чтобы поймать и привести кобылу Звёздочку, которую определил ему бригадир для поездки. Когда он вышел на Кузнечинскую гору, то увидел мужчину, который крадучись и оглядываясь шёл по направлению к хутору.
– Энт хто ж так осторожничает? – Алексашка, забыв про кобылу, стал наблюдать за удаляющейся фигурой.
Незнакомец свернул от едовли к понкратовскому подворью.
– Так это ж Степан! Откеда он взялся? Его ж арестовали.
Как ужаленный Алексашка побежал в хутор и забарабанил в дверь к председателю, рассказав об увиденном. Быков, не дожидаясь начала рабочего дня, когда в правлении будет уйма народа, а также любопытных до новостей ушей, незамедлительно пошёл в правление позвонить в Кумылженский отдел НКВД. Дежурный, выслушав Быкова, сказал, что обо всём доложит начальнику. Уже к обеду начальник НКВД Дмитрий Германович Неручаев перезвонил Быкову и сказал, что им с Урюпинска тоже поступила информация, что Понкратов сбежал. Но сегодня опергруппа приехать не сможет из-за неисправности машины, а вот завтра ночью чтобы их поджидали. Оперуполномоченного Глуховской МТС Халимонова он предупредит сам, чтобы тот тоже подъехал в Кузнецы.
7

Вторую ночь ночевал Степан в родном доме. По прибытии узнал о горе, постигшем семью: после ареста сына умер его отец, не переживший такого потрясения. Анна с матерью отмыли Степана, переодели, вывели керосином вшей. Днём Степан никуда не выходил и своим детям на глаза не показывался, боясь, как бы малолетний Васятка не сболтнул что лишнего соседям. Подходил ночью к их постели и подолгу любовался такими родными детскими личиками. Ночью лежала Анна на груди у мужа, обвив его шею рукою. На рассвете Степан собрался уходить в Вешки, где жил брат его покойного отца. Отсидится, переждёт какое‑то время, а там видно будет, что делать.
Степан с Анной не уснули ни на минуту. Анна собрала мужу харчишек на дорогу, сменную и тёплую одежду. Близился рассвет и тяжёлый час расставания. Степан поднялся в верхнюю часть дома, зашёл в горницу, где спали дети, затем к матери, которая стояла на коленях перед образами и молилась за своего чадунюшку. Она тоже не сомкнула глаз – её сыночек, её кровинушка идёт в неизвестность, придётся ли свидеться, дождётся ли она его? Степан обнял и прижал к себе мать, у которой ручьём текли слёзы. И тут занялся лаем Трезор и хряснул плетень.
Отслоняясь от матери, Степан отодвинул немного занавеску, увидел за окном мелькнувшую тень. Реакция его была мгновенной – он схватил с материной кровати подушку, распахнув окно, швырнул её в сад, в куст смородины. Оперативники ринулись в сад, перепрыгивая через плетень. Степан же кубарем скатился в низы по ступенькам и там выскочил в окно, в обратную от сада сторону. Оперативники, когда поняли, что Степан их обвёл вокруг пальца, ринулись за ним. Он же устремился в леваду, петляя, как заяц, боясь выстрелов.
Оперативники пальнули несколько раз ему вслед и остановились в недоумении. Перед ними стоял камыш двухметровой стеной. Спустя мгновение Халимонов, возглавлявший опергруппу, принял решение и заорал подчинённым:
– Зажигай со всех сторон!
Оперативники кинулись выполнять приказание. Вначале несмелые огоньки пламени запрыгали на камышовых стволах. А затем загудело пламя в бешеном порыве и пошло сплошной стеной, пожирая камышовый сухостой, кидая галки в разные стороны. На берегу Едовли голосила мать Степана, Анна с распущенными волосами металась из стороны в сторону, посылая проклятия ненавистным иродам.
И под натиском огня Степан вышел из камыша с поднятыми руками. Лицо и одежда его были чёрными от дыма и копоти, взгляд был как у затравленного волка. Мать-страдалица бросилась к сыночку, упала, обвив руками его ноги. Подбежала Анна. Но оперативники оттащили старуху и не подпустили жену к мужу. Женщины бились в истерике, вырывались, пытаясь пробиться к родному человеку, осознавая, что, вероятней всего, видят его последний раз.

8

Через две недели Степана вернули в урюпинскую тюрьму. Он понимал, что к имеющейся у него 58‑й статье прибавилась статья за побег, который власть ему не простит. Он был подавлен и раздавлен свалившимися на него обстоятельствами. Его поселили в другом бараке. Но он пытался найти своего друга Пантелея, который, рискуя собой, помог Степану совершить дерзкий побег. В том бараке, в котором они до этого сидели, его не было. В новом бараке он встретил земляка из хутора Попов Фёдора Быкова, которого попросил помочь найти Пантелея. Прошло несколько дней, когда Фёдор пришёл с хорошей новостью: ему удалось узнать, куда перевели Пантелея, и он договорился за пайку хлеба, что Степана пустят к нему.
Когда Степан пришёл к другу, он не узнал его: почерневшее, заросшее щетиной лицо, впалые глаза, изнеможённое тело. Степан бросился к нему:
– Пантелей, что с тобой? Тебя били за меня?
Пантелей замотал головой:
– Не, самую малость. Допрашивали меня после твоего побега, говорили, что я специально упал с мешком. Но я всё отрицал, утверждая, что споткнулся о перекладину трапа. Дизентерия у меня, Стёпа. Сколько человек уж вынесли из барака вперёд ногами. Скоро и мне туда. А у меня ведь две недели отсидки всего осталось. Помираю я, Степан.
Степан пытался успокоить друга, что, мол, он выздоровеет и всё будет хорошо. Но Пантелей остановил его:
– Не надо, Стёпа, мне теперь никто не помогеть, и я знаю, что подходить мой час. Возьми у меня в кармане в тряпице мои метрики, а свои положи вместо них. Тебя освободять заместо меня. Кады освободисси, зайди в Рябовку к моей супружнице Евдокии и обскажи ей мою судьбу. Она с детками живёть в третьей от краю хате, с левой стороны. Всё, иди, Степа. Прощевай!

9

Анна доила корову, когда услышала за спиной шорох. Оглянувшись, увидела Игната.
– Ой, Игнат, ты меня испужал! Ты чаво на ночь глядя пришёл?
– Весть табе хорошую принёс. Степан пришёл. Ждёть тебя, как стемнеить, у разбитой молоньей вербы.
Затрепетало сердечко у Анны.
– Обратно убёг, что ли? – сдавленно спросила она.
– Он табе всё сам расскажеть. Пошёл я, а то ищ хто‑нибудь увидить. Покедова.
Хоть и стемнело, но Анна издалека заприметила стоящего у вербы мужа. Подбегая, бросилась к нему в объятья. Степан осыпал поцелуями лицо жены. Всю ночь провели они под вербой.
– Нюра, да пойми же ты, уходить нам надобно как можно скорее. Нельзя мне оставаться тут ни на час. Игнат со мной тоже идёть. Его тоже пократили, платить налог нечем, та же дорожка его ждёть, что и меня, – тюрьма. На Шахты в Ростовскую область пробираться будем. Собирай детей и пошли.
– Ды куды ж я с детьми пойду? Далеко мы с ними уйдём? Их же на руках несть надо. А кормить мы их чем в дороге будем? А жить с ними иде? А маманю я на каво брошу, она ведь совсем хворая? А корова, а хозяйство?
– Ну а чё делать, Нюра? Я без вас не могу. Без вас мне жизни не будеть!
– Иди, устроисси там, дашь знать. Всё успокоится, дети подрастуть, могеть, и мы к табе приедем.

10

Анна присела на табуретку, положила натруженные руки на колени. Она пришла с работы, хоть и привычное для неё дело доить коров, но всё равно руки к вечеру ноют, ломят. Шутка ли подоить пятнадцать коров три раза в день? А тут надо идти огород полить. Лечь бы вздремнуть хоть часок, а то завтра вставать ни свет ни заря. Да какое там, домашних дел, как всегда, хоть отбавляй. И так каждый день. Тут хоть помощник Васятка с армии пришёл. Сразу же, как демобилизовался, на трактор сел. Тоже почти дома не бывает, но всё равно выкраивает минутку, то плетень поправит, то дров наколет, то воды с колодца натаскает. От Маши помощи ждать не приходится. Год назад родила Анне внука Серёжку. Недалеко они с мужем и свекровью живут, но видятся нечасто. Анна дома почти не бывает. Встаёт в четыре часа и ложится… Да ей кажется, что она и не ложится вовсе. Прикоснётся головой до подушки, а там уж петухи запели. А нонешней ночью она даже сон видела. Стёпушку своего родимого. Вроде бы идёт он по пшеничному полю в белой рубахе и широко улыбается. Да, восемнадцать годков прошло, как они под вербой расстались, ни слуха ни духа. Живой ли? Хоть бы весточку какую прислал.
На второй день, как всегда, идёт Анна на обеденную дойку, а навстречу ей мужчина незнакомый. «Видно, к кому‑то гость из городу приехал», – мелькнула у Анны мысль в голове. И чем ближе подходил он к Анне, тем больше она угадывала в нём знакомые черты. «Батюшки, да ведь Игнат, друг Степана! Откедова, какими судьбами?»
Подошёл к Анне, улыбается. А её аж трясти начало от волнения.
– Здравствуй, Анна! А я тебя сразу и не признал. Вон сколько годков не виделись.
– Здравствуй, Игнат! А Степан где, жив ли?
– Погоди, Анна, вечером приду, поговорим.
– Да не томи ты уж, скажи, живой али нет?
– Живой, живой! Ну не на дороге же нам разговаривать. Приду вечером, как стемнеет.
Анна дождаться не могла окончания вечерней дойки. Она как на крыльях летала от одной коровки к другой. Доярки смотрели на неё улыбаясь.
– Чёй‑то с тобой, Анна, случилось? Али миллион по аблигации выиграла?
Анна в ответ улыбалась и молчала. Прибежала с работы, надеялась, что Игнат уж её дожидается. Но он пришёл, когда совсем стемнело.
– Ну, Анна, как поживаешь? За восемнадцать годков у тебя в доме ничего не изменилось.
– Хватит, Игнат, зубы заговаривать! Давай рассказывай про Степана, где он, как он?
Игнат помолчал, закурил папиросу.
– Да сказал же тебе, живой-­здоровый. Шахтёром работает.
Игнат опять замолчал.
– Да чаво ж ты из меня жилы тянешь?! Ты можешь толком сказать всё?!
– Дат что, Аннушка, говорить? Добрались мы с ним тогда до шахты, устроились на работу. Никто нас там не знает. Всё хорошо было. Но тут вой­на, растуды её! В один день нам повестки со Степаном пришли. Отвоевали – у Степана ранение было, у меня два. Ну ничего, живые остались, слава Богу. Награды у обоих имеются, всё как у людей.
– Ну?!
– Да что «ну»? Семья у него, Аннушка, другая семья – жена и два сына растут!
Анна вся обмякла, плечи опустились. С поникшей головой она села на табуретку, по щекам текли слёзы.
– Он сильно тогда тосковал по вас. Мы с ним один раз выпивали сидели и про вас заговорили, а он заплакал. Порывался за вами всё съездить. Но засел в нём страх быть кем‑нибудь узнанным! Ты же понимаешь, сколько раз он смерти в глаза смотрел?! Года три он никуда лишний раз не выходил. Шахта – общежитие, где мы тогда жили. А потом он встретил Валентину. Начали встречаться, она и понесла – пришлось сходиться. Никогда Степан не забывал ни тебя, ни детей. Слышишь, Анна, никогда!
Анна, уже не скрываясь, рыдала, уронив голову на стол.
Хлопнула входная дверь, в комнату вошёл Василий. Он вопрошающе глянул на незнакомого человека, на расстроенную мать. Игнат встал, протянул для приветствия руку: «Здравствуй, Василий! Я друг твоего отца. Мы вместе с ним работаем. Ты очень похож на него. Я-то тебя видел, когда ты ещё мальцом был. Вот приехал на родину. Сил нет, как соскучился. Тянет сюда нестерпимо. Да и могилки отца, матери хоть попроведовал».
Долго ещё в доме Анны не гасла лампа. О многом они переговорили в этот вечер. Было принято решение, что Василий поедет вместе с Игнатом на встречу с отцом.

11

Вот уже больше месяца прошло, как вернулся Василий из поездки в Ростовскую область. Анна всё приставала к сыну с расспросами: спрашивал ли Степан про неё, сильно ли постарел и изменился, как у него здоровье?
– Мама, ну как я могу тебе сказать, изменился он или нет? Я ведь не помню, каким он был!
– Сынок, ты прости меня, но у меня нету сил терпеть, зная, что он живой, и не повидаться с ним! Давай к нему съездим, очень тебя прошу!
– Да пойми же ты, у него другая семья!
– Ну я же не собираюсь его из семьи уводить, мне бы на него хоть одним глазком взглянуть!

12

Попутная полуторка остановилась сбочь дороги. Из кабины вылезла Анна, из кузова спрыгнул Василий, помог спуститься сестре Марии. Знакомой улицей Василий повёл мать и сестру к дому Игната. Дома никого не было, на двери висел замок. Часа три пришлось ждать хозяина, когда он вернулся с работы. Игнат подошёл, поздоровался с гостями, завёл их в дом. На керосинку поставил чайник, на стол выложил незамысловатые продукты.
– Вы тут хозяйничайте, а я сбегаю, покликаю Степана.
Мария достала из узелка харчи, которые были захвачены из дома. Вскипел чайник, но к еде никто не прикоснулся. Анна с тревогой вглядывалась в окно.
И вот на дороге появились две мужские фигуры. Первый шёл Игнат, второй был Степан. Из миллиона бы узнала Анна своего Стёпу, хоть и был он уже располневший, чуточку сгорбленный. Она не знала, как себя вести. Было огромное желание броситься к нему навстречу, обнять, прижаться. Но она только перебирала пальцами платок, который сняла с головы накануне. Ноги её словно приросли к полу.
Степан зашёл в дом, Игнат остался на улице. И тут какая‑то неведомая сила толкнула Степана с Анной друг к другу в объятья! Степан целовал Анну в губы, глаза, щёки! Рядом стояли дети – их дети! Все четверо беззвучно плакали. Они отстранились друг от друга, рассматривая такие знакомые и в то же время незнакомые черты лица. Волосы Степана были седыми, лицо изрезали глубокие морщины. У Анны от былой красоты остались только густые волосы да бездонные голубые глаза. Годы переживаний, изнурительный труд сделали свое чёрное дело. Анна гладила Степана по лицу огрубевшей от работы рукой. Дети подошли к родителям ближе, все четверо обнялись и долго так стояли в безмолвии.

13

Мария с Василием вышли на улицу, оставив родителей наедине. Игнат, сидя на скамейке, нервно курил.
– Как же ты жила без меня, Нюра? Вон каких детей одна подняла! Спасибо тебе, родная!
– Жила, как и все. Тебя ждала.
– Не мог я к тебе приехать, понимаешь, не мог!
– Понимаю. Детки‑то у тебя большие?
– Одному четырнадцать, другому одиннадцать.
– А она знает про нас?
– Валентина? Ничего она не знает, и не надо ей знать. Никто не знает, кроме Игната. Прости меня, Нюра! Видать, у нас одна с тобой на двоих судьба – судьба-­лиходейка!