Валентина МАТВЕЕВА
Валентина Матвеева – самая романтичная поэтесса ЛИТО «Северные зори». Обладая утончённым восприятием мира, находит порой удивительные метафоры. Выполняет ответственную работу в Совете ветеранов. Награждена почётными грамотами.
НОЧНЫЕ ВЕДЬМЫ
«Ночные ведьмы» немцы звали их,
Девчонок милых, нежных и курносых.
Они ушли в тот первый день войны,
Обрезав со слезами свои косы.
Надели гимнастёрки, сапоги,
Летать учились от зари до ночи,
А руки, руки девичьи свои
Они дарили только самолётам.
Следил с земли за ними командир,
Кричал до хрипоты девчонкам ночью:
«Держись ровней. Не смей в пике входить».
Надеюсь, что живыми вы вернётесь.
Они сажали самолёт «на брюхо»:
Не разглядеть в ночи посадки знак.
Горело сердце, и дрожали руки,
И мысль одна: хоть чуточку поспать.
И в девочек влюблялись все ребята,
Дарили фото, веточки, цветы.
Играли свадьбы прямо в медсанбатах,
На костылях и с пулями внутри.
Бывало так: на первое свиданье
Никто не приходил из них двоих.
И погибали прямо на заданье:
Невеста в воздухе, а на земле жених.
О, сколько на земле могил секретных,
Без деревянных звёздочек простых.
Лежат под ними девочки-невесты.
Земля ревниво память их хранит.
Но Родина не забывает павших,
Они всегда в строю, среди живых, –
Единый полк, всех девушек собравший, –
Воздвигла им бессмертный обелиск.
ВДАЛЬ УШЛА ВОЙНА
Мне память ни о чём не говорит,
Я родилась пред самою войной,
Но быстро за строкой строка бежит
Рассказом моей матушки родной.
Зима. Февраль. А маме двадцать лет,
И день рожденья с болью родовой.
В подарок аист ей принёс конверт,
А в нём ребёнок розовый, живой.
Июнь. Свои сто двадцать дней
Я прожила на маминых ладонях.
Война и страх, растерянность людей.
Помчались вдаль набитые вагоны.
Был дождь, он лил как из ведра,
Бежала мама к шумному вокзалу,
Надеясь место в поезде занять,
На всех в вагонах места не хватало.
Нас машинист пустил на паровоз,
И, к тендеру горячему прижавшись,
Мы принимали сверху гром и дождь.
Никто не провожал нас в день ненастный.
А от дождя на головёнку мне
Надели кепку старую мужскую,
Храню её я много-много лет
И чту её, как ладанку святую.
Её хозяин не пришёл с войны,
Под Сталинградом прах его остался.
Он погибал, нам разрешая жить,
И обелиском над землёй поднялся.
Я помню сорок пятый год,
Рязанскую деревню.
В избе собрался весь народ:
Солдат к Устинье едет.
За дочкой едет и женой.
Колхозом стол накрыли
И всё, что было за душой,
К Устинье приносили.
Устинья – бабушка моя,
Её я помню смутно,
Лишь только светлые глаза
Да ласковые руки.
А я сидела на печи
С лоскутным одеялом,
Когда отцовских две руки
Меня к себе прижали.
Я отбивалась как могла,
Ведь я его не знала.
Он мне подарки подавал,
От страха я кричала.
И укрывалась с головой
Лоскутным одеялом,
Но куклу с длинною косой
К себе уж прижимала.
Ещё протягивал он мне
Ботиночки-шнурочки,
Там на блестящей стороне
Железные крючочки.
Шнурок цеплялся за крючок…
А цвет вишнёво-красный,
И был в них тонкий язычок,
Подарок был прекрасный.
– Ну как тут быть? – сказал сосед. –
К тебе не хочет дочка.
В мою избу пойдём мы жить,
Найдём тебе сыночка.
И вот уж восемьдесят лет
Я помню тот денёчек.
Ботиночек вишнёвый цвет,
Шнурочки и крючочки.
