Мама Мария

Народному художнику России,
новочеркасской казачке
Марии Владимировне Савченковой

Небо должно не только присутствовать, но и жить.
М. Савченкова

Дмитрий НЕЧИТАЙЛО

Дмитрий Васильевич Нечитайло – заслуженный художник России, член Союза писателей России. Родился в Москве 16 июля 1940 года. В 1967 году окончил Московский художественный институт им. В. И. Сурикова (МГХИ), мастерскую Д. К. Мочальского. С 1968 года – член Союза художников России. Работы представлены в музеях и частных коллекциях России, Европы, Америки.

---

1

Екатерина Васильевна родом из иловайских, поступила учиться в Екатерининский институт благородных девиц. Позже тетрадки ей пригодились – была гувернанткой, воспитывала детей в Вене. Вышла замуж за врача Владимира, переехали на родину в Новочеркасск. Он был главным врачом Вой­ска Донского. Началась Первая мировая вой­на. Сначала родилась дочь Елена, в 1915 году, а 5 сентября 1917 года – Мария:
– Вот так я родилась, а все ждали мальчика, а родилась я. Обложили меня подушками, чтоб пули не попали – так и летали, – революция, обстреливали Новочеркасск.

Подрастали, учились плавать на речке Аксай… Она не переходила речку, как покровительница Мария Египетская, но переплывала могучий, стремительный Дон – туда и обратно сажёнками…
С 1936 года Мария училась в Москве – студия ВЦСПС под руководством художника К. Юона.
На вечерних курсах учился Иван Воронов, днём он работал на метрострое проходчиком. Мария вспоминала, что он ухаживал за ней, делал предложение сердца. Много лет спустя они с Васей (В. К. Нечитайло), Вас Васом (В. В. Почиталовым), В. Стожаровым в середине 60‑х посетили Псково-­Печерский монастырь. Архимандрит Алипий (И. М. Воронов) сразу узнал её и, показав свою коллекцию картин, устроил замечательный обед…
В 1937 году Мария перешла в Московский художественный институт, основанный И. Грабарём, в мастерскую Г. Шегаля. Вели преподаватели В. Почиталов (живопись), Дм. Мочальский (рисунок)… В это время она на улице встретила красивую девушку Мику, узнала, где она работает, договорилась и писала с неё портрет – много дней… Показала этот портрет художнику Н. Новожилову, он жил в Кунцеве, работу её похвалил, но она, не удовлетворившись, ещё дописывала… Подружившись с Микой, в 1938 году Мария написала её с сыном Николкой – прекрасно и психологично.
В это же время в Суриковском институте, в мастерской Б. Иогансона и С. Герасимова, учился Василий Нечитайло. Мария помнит, как все сбежались смотреть его «Цыганочку»! Мария и Василий полюбили друг друга, расписались…
Мария Савченкова редко говорила о своих работах, этюдах. Если что Василий Нечитайло ей подсказывал в работе над картиной, она обязательно прислушивалась и исполняла во время работы – доводила до совершенства.

2

Мама рассказывала, как трудно рожала меня – в роддоме в Москве, на Трифоновке:
– Сначала положили в коридоре. Ночью чувствую, как кто‑то мне на ноги садится – большой и лохматый. Усилием воли, с Богом его согнала. На третий день переложили в палату. Уже светало, летнее утро, прилетели и сели на спинку кровати два голубя и стали ворковать. Перелетели на подоконник, легко кланяясь, ворковали и улетели в приоткрытое окно… Родился сын Митя.
Началась Великая Отечественная вой­на. Студентка Мария Савченкова с крохой Митей отправилась в эвакуацию в Самарканд.
Студентам давали бронь, но летом дипломники Художественного института, Василий Нечитайло, Юрий Кугач, Дмитрий Феоктистов, Николай Соломин, Игорь Рубинский и Павел Судаков, ушли в народное ополчение. В октябре под Москвой дивизия попала в окружение. Соломин пошёл в одну сторону, а отец с товарищами – в другую. Отец хорошо ориентировался по звёздам. Поймали худую лошадь, сложили поклажу. Игорь привязал себе на загривок клок сена, шёл впереди – так и вышли к своим.
В 1943‑м пришёл приказ Сталина об отзыве с фронта дипломников вузов. Позже отец был корреспондентом газеты в Казачьем корпусе генерала Плиева.
Мария переживала военное время в эвакуации, вспоминала, что, когда родилась дочь Ксюша (в 1942 г.), устроила ей кроватку – верёвкой обмотала два стула. Как‑то оставила ребёнка, пошла со мной на рынок. По дороге спохватилась и вернулась, а дитё выпало, зацепившись ножкой, и висело вниз головой. Откачали… А я маршировал по булыжной мостовой Регистана с палкой.
Мама собирала материал к своей дипломной работе «Немца поймали». Представила композицию, как в деревне враг спал в сарае на соломе, а бабы его нашли, связали ему руки и выводят из сарая во двор. Мария Савченкова успешно защитила диплом в 1944 году в Самарканде, принимали диплом специально приехавшие туда С. Герасимов и Н. Максимов. Через год поступила в МОСХ.
После вой­ны папа купил у старого художника дачу на Ярославском шоссе. Дед Кирилл и баба Ксения продали свой дом в станице Пашковской и переехали в Подмосковье. Здесь ходили в школу мы с сестрой. Мама часто приезжала электричкой, привозила продукты. Однажды за ней от станции пришла собака. Мы назвали её Найдой. Когда мама приезжала, она заглядывала в окно, скулила.
Родители любили ездить в родные казачьи края. Мама вспоминала:
– Осенью, когда открылась выставка, мы с Васей уехали из Москвы в горную станицу Передовую на границе с Адыгеей, с прекрасным пейзажем, с населением интересного типажа – помесь горцев с казаками… Было холодно, срывался снег, пустынное шоссе, только ветер передувает позёмку – было жутковато.
Но по мере нашего продвижения на юг всё менялось, степь оживала: щебетали птицы, вечерами стрекотали цикады. Василий очень любил степь и часами мог слушать её многоголосие и дышать её запахами полыни и чабреца…
Передовая встретила нас бабьим летом: летала паутина, в горах пели птицы, прыгали жирные зайцы, играли через кочки лисицы – чудо как замечательно было в природе! Работалось очень хорошо. Вася писал большие прекрасные этюды: пастухов с лошадьми, горные пейзажи. Нужна радость жизни творчеству художника! Этот месяц был самым счастливым в наших поездках…

«Уже в то время Мария Владимировна была в числе наиболее талантливых живописцев. Её работы отличаются искренностью и свежестью красок. Её верным другом и соратником был замечательный художник Василий Кириллович Нечитайло. Оба южане, они беззаветно любили свой Кубанский край, степи, станицы, весь казачий быт и вольных, красивых людей, живущих там. Тематика произведений Савченковой определилась естественно и органично: крестьянский быт и семья. Жизнь семьи, её радости и горести, любовь и работа, вечная тема материнства – основное содержание её творчества. В картинах нет умилительной сентиментальности, но её матери обаятельны, нежны и дети радуют здоровьем, привлекательностью.
Мария Владимировна крайне требовательна к своему творчеству. Обладая отличным глазом живописца, она по многу раз переделывает свои работы, желая достигнуть лучшего. Всё проверяя на натуре, пишет много прекрасных пейзажей. Очень любит солнце, её пленэрные этюды полны света и отличаются тонкой живописностью».
Из статьи народного художника СССР Ю. П. Кугача

3

29 марта 1960 года. По случаю того, что маме дали мастерскую на Масловке (благодаря Дмитрию Феоктистову, который в комиссии по мастерским заступился), – званый вечер. Собрались близкие художники: Вас Вас Почиталов, Юрий Кугач с Ольгой Светличной, Коржевы. Потом пришёл Н. К. Соломин – сосед.
Молодой Гелий Михайлович Коржев рассказывал, что на Западе появилась новая пластинка, ритм, где перечисляются все антикоммунисты, и припев: «Будь здоров, Фидель!» Кубинцы – это смесь испанцев с неграми, в Гане торгуют женщинами, жену – на вес. Дядя Юра продемонстрировал движение головой – такой Восток. Несколько раз ставят пластинки: «Мучу» и цыган… Кажется, Кугач произносит тост:
– Пока мы соображаем, выпьем за гостеприимных хозяев!
Вспоминают нэповскую «Купите бублички» – пела Красная в Америке, чувства какие, низкий голос.
Василий Васильевич поднимается с бокалом шампанского и провозглашает тост:
– За большое искусство! За традиции нашего народа!
Гелий Михайлович излагает свой план о строительстве храмов искусства для народа:
– Храмы идей, наших идей. Любовь к людям труда, искусство национальное, образное. Подарок народу – храмы в разных городах, воспевающие красоту. Люди не любят двой­ственности. Любят ясность и убеждённость.
Кугач говорит:
– Важно быть чистым, искренним, трезвым до конца этой идеи.
– Здесь оригинал, – показывает отец на Вас Васа, – который имеет эти качества, и мы стремимся к этому.
Николай Соломин признаётся, что в плену он рисовал немцев – так и выжил.
Тётя Оля затягивает: «Летят утки, летят утки и…» – мужчины подхватывают: «и два гу-уся-а-а…»
Укорили мужчин, так как это бабья песня.
Потом папа настроил балалайку. Очень любит казачий романс, у него мягкий грудной голос:
Всё покончено меж нами,
Между мною и тобой.
Ты гуляешь и с другою,
А я занята тобой…

Ты да я – нас только двое,
Ты вздохнёшь, я повторю.
Сердце скажет поневоле:
Одного тебя люблю…

Кира Коржева напевает своё:

Вспомни, милый, вспомни, мой друг,
Вспомни речку, вспомни мой луг…

Мама и Ольга вспоминают Козы:
– Море, терраса, луна… Лучшее время – молодость. Пили «Шарап» – красное вино, «Кокур» – белое вино. Татарка расстелет ковёр… Геля рассказывал, как лазили ночью по-пластунски в виноградниках: «Вдруг светится чёрная змея, стоит и пьёт виноград».
Мама вздыхает…
– Козы… жили бедно, туда попали, там рай!
– Купались, плясали, патефон в песке, ходили в одних плавках, чёрные, как черти, – преображается Кугач…
А Коржев добавляет:
– Натурщица позирует обнажённая (пленэр), а мы все в плавках под зонтиками. Вас Вас ходит в шляпе – смотрит, поправляет…
Женщины поют: «Когда проходит молодость, тогда сильнее любится…»
– Каждой творческой даче свой­ственна своя песня, – говорит мама. Кира затягивает:

Я за реченьку гляжу,
В голубую даль…
Никому не расскажу
Про свою печаль…
Открываю я окно…

– Красивая русская женщина, уважаю её мужа, Гелия, написавшего картину «Поднимающий знамя».
И вот все поют с каким‑то затаённым терпением:
Я встретил вас, и всё былое
В отжившем сердце ожило…
Когда повеет вдруг весною
И что‑то встрепенётся в нас…

Юрий Петрович, рассматривая альбом художников, вспомнил слова Льва Толстого: «Настоящее произведение искусства может проявляться в душе художника только изредка, как плод предшествующей жизни, точно так же, как зачатие ребёнка матерью».
Папа сказал, обращаясь ко мне, что, когда пишешь архитектурный пейзаж, особенно дальние церкви, надо брать крупней, чем они есть на самом деле. Когда закончишь работу, вставишь в раму – всё встанет на своё место.
Кира нежно поёт:

Хорошо, игриночка,
Играй, ягодиночка…
А мой милый лучше всех,
Его я родимочка…

Ольга Григорьевна запела грустный романс:

Ещё много в душе недосказанных фраз,
И не все ещё выпиты ласки…
Но конец наступает пленительной сказке,
И последний с тобой мы встречаемся раз.
Скоро осень придёт и завянут цветы,
Видишь, в небе летят вереницы, –
Это к югу несутся свободные птицы,
Это нашей любви отцветают венцы…

Я прислушивался к их голосам, к словам… А Коржевы, такие разные, но сердечные, поют:

В тумане загораются огни,
Сегодня мы уходим в море прямо…

Витала романтика молодости, надежд и открытий…
4

Мама вспоминает:
– В следующем году мы с Прибыловским отправились на юг Кубани. Недалеко от Азовского моря наткнулись на большую станицу.
Старотитаровская расположена между двумя лиманами – солёным и пресным. Станица нам очень понравилась, и мы остались в ней работать.
Однажды утром девушка нам привезла почту, будто само солнышко прикатило на велосипеде – всё в ней лучилось молодостью и красотой. «Вася, посмотри, кто к нам при­ехал – само солнышко!»
Вася тут же начал этюд Любочки Никитиной, это положило начало работе над большим портретом-­картиной «Любочка-­почтальон». Эта картина побывала на биеннале и была отмечена послом Италии как лучшая.
Как Мария радовалась, услышав, что где‑то в станице родился ребёнок. Нарвав охапку цветов, бежала туда, поздравляла, договаривалась, чтобы мама посидела с ребёночком в саду.
Она в горнице любила рассматривать в красном углу иконки Богородицы с Сыном – материнство. Любила картину Франсуа Милле «Кашка», портрет «Девушка с жемчужной серёжкой» Вермеера Делфтского.
После кончины мужа Василия она написала тревожную картину «Партизанская мать», позировали ей сын Сергей и внучка Маша.
Купила на Дону курень, наезжала летом туда и живописала в саду…

Подвиг её жизни раскрывает директор «Казачьего стана» в хуторе Пухляковском Сергей Долгополов в беседе с народным художником России Марией Владимировной Савченковой в 2016 году.
С. Долгополов:
– Мария Владимировна, расскажите, как создавалась в хуторе картинная галерея?
М. Савченкова:
– В Пухляковский я впервые приехала с художницей Татьяной Владимировной Коноваловой летом 1949 года. В Москве нам дал письмо к Анатолию Вениаминовичу Калинину замечательный писатель Валентин Овечкин. Он дружил с моим зятем, Александром Марьямовым, тоже писателем.
Как‑то прихожу к нему и говорю:
– Мне некуда ехать.
– Как некуда поехать? У меня на Дону есть приятель. Напишу ему письмо, и езжайте.
И мы с Татьяной Владимировной поехали.
С. Долгополов:
– С какой целью?
М. Савченкова:
– Писать, работать. Только об этом были мысли. Мы и отправились на Дон. Приехали в Ростов, тогда там ещё пленные немцы восстанавливали город. Сели на небольшой пароходик с колесом. Целый день плыли из Ростова в Пухляковский.
Пришли к Анатолию Вениаминовичу Калинину с письмом. Он был такой молодой. Устроил нас по соседству – в домик, в котором жили старик и старуха Загробины. Впоследствии портрет хозяина домика написала Татьяна Владимировна. Он висит в доме писателя сейчас.
Стояла сильная жара. Мы всё время проводили на Дону. Хватило сил нам ходить на гору и в полеводческую бригаду. В то время там работала знаменитая женщина-­полевод и виноградарь Клавдия Николаевна Чекунова. С неё А. В. Калинин в романе «Цыган» списал образ Клавдии Пухляковой. Татьяна Владимировна написала её портрет. Показали свои работы Анатолию Калинину и его жене, Александре Юлиановне. Они к нам приходили в гости. Было так замечательно. Он нас проводил в станицу Раздорскую. А затем мы опять сели на пароходик. На нём везли солдат-­новобранцев. Они всю ночь до самого Ростова так замечательно пели…
С. Долгополов:
– Как выглядел хутор в 1949 году?
М. Савченкова:
– Хутор тогда заканчивался за старым кладбищем. Затем был пустырь, и далее располагался Дом отдыха. Мы в него ходили с Татьяной Владимировной. А жили мы на Верхнем хуторе, рядом с Калиниными. Так что хутор в настоящее время сильно расстроился.
Сразу за хутором, до Раздорской станицы, располагались виноградники. Так красиво было! Ходили в полеводческую бригаду, писали колхозников. Там был ток, на котором молотили зерно. У меня есть небольшой этюд, я его вам передам в галерею. Жаль, виноградников уже нет.
Почему мы позже приезжали в Пухляковку? Хутор всегда меня притягивал своим живописным видом. Я думала, что Анатолий Вениаминович познакомит мужа с М. А. Шолоховым. Он был застенчивый человек и не мог сам лезть в знакомства. Жаль, что знакомство не состоялось и Василий не написал портрет М. А. Шолохова.
С. Долгополов:
– Вы в Пухляковский приезжали на машине?
М. Савченкова:
– Да, у нас уже была «Волга». В хуторе мы жили в совхозной гостинице. Раза два мы с Василием Кирилловичем приезжали в Пухляковку. Он здесь хорошие этюды писал. Один из них находится в Пухляковской картинной галерее. Мне он очень нравится. Вечерний вид с Дона – Пухляковские бугры. Красиво…
С. Долгополов:
– Вы с Б. А. Плевакиным познакомились ещё до создания картинной галереи?
М. Савченкова:
– Да. И связано было наше знакомство со спасением дома художника Н. И. Крылова в Новочеркасске. Строился новый жилой дом, и дом художника хотели снести. А в это время С. Бондарчук снимал фильм «Степь». Моя сестра Елена Владимировна там снималась. Мы мужем тоже приехали в Новочеркасск. Нас нашёл Плевакин и стал жаловаться Василию Кирилловичу, что хотят снести дом Крылова.
Елена Владимировна познакомила художников с Бондарчуком, и они вместе пошли к главе города и отстояли дом, а вот мастерскую снесли. Но внизу строящегося дома сделали выставочный зал.
С. Долгополов:
– Когда вы решили купить в Пухляковском дачу?
М. Савченкова:
– К идее приобрести дачу в хуторе в 1984 году привлекла меня работа по созданию картинной галереи. Я стала помогать в этом деле Василию Кирилловичу, познакомилась с директором техникума Иваном Ивановичем Коробко. Симпатичный человек. Он тоже загорелся идеей А. В. Калинина создать в Пухляковском галерею.
Потом ко мне пришло письмо от Калинина с просьбой собирать картины московских художников для галереи. Я стала вести эту работу и продолжаю до сих пор.
Анатолий Вениаминович Калинин договорился с председателем Всероссийского союза художников Ткачёвым. Их два брата – Сергей и Алексей. Оба художники. Сергей Ткачёв – ученик В. К. Нечитайло.
А. Калинин и С. Ткачёв были депутатами Верховного Совета РСФСР и, по-видимому, договорились о передаче картин для галереи из художественного фонда. Я об этом могу только догадываться. Меня попросили заняться отбором картин.
С. Долгополов:
– И. И. Коробко к Вам приезжал?
М. Савченкова:
– Раза два он был в Москве, в художественном фонде. Это было важно, т. к. хранители запасников старались избавиться от слабых работ. Но я и Василий Кириллович понимали толк в искусстве, и мы сделали хороший отбор картин для галереи. Отбор проходил в двух запасниках фонда Союза художников РСФСР. Сделали это со второго раза. Первый раз отобранные картины кому‑то передали. А вот второй отбор пошёл в создаваемую Пухляковскую галерею.
С. Долгополов:
– Вы отбирали сами и живопись, и графику, и скульптуру?
М. Савченкова:
– Да. Всё, всё.
С. Долгополов:
– Одно дело отобрать работы по художественным достоинствам, но ведь они имели ещё какую‑то стоимость?
М. Савченкова:
– Всё ужасно долго оформлялось. Работники фонда говорили: «Конечно, мы передадим вам работы. Но хотим знать, какие помещения отводятся под галерею, какие в них условия хранения картин. Не течёт ли там крыша? Ведь ценность передаваемых работ страшно большая».
С. Долгополов:
– Это был дар художественного фонда?
М. Савченкова:
– Дар. При этом говорили, что отобранные работы имеют большую стоимость, что мне в благодарность должны в хуторе дом построить. Сейчас это не важно. Дача-мастерская у меня в Пухляковке имеется.
С. Долгополов:
– В каком это году было?
М. Савченкова:
– Летом 1984 года. Меня в составе делегации московских художников пригласили в Грузию. По возвращении позвонили и сказали, что будут ждать в Ростове. В аэропорту встретила машина директора техникума, и я приехала в Пухляковский.
Дом культуры уже работал. В нём показывали кино. Встретил меня директор Дома культуры Борис Петрович Куриленко. Он был очень деятельный человек. По-видимому, он и занимался перевозкой работ из Москвы. Я с уважением относилась к этому человеку. Куриленко отвёл меня на второй этаж. Показал помещения, предназначенные под галерею. Они были абсолютно пустые. Я их измерила. Нарисовала план, где располагаются окна, двери. Тогда под галерею отвели два зала и комнату под хранилище картин. Увидела я, что помещения очень хорошие. В одном предположила разместить живопись, а в другом графику. Что и было сделано. Жаль, что во время ремонта галереи в 2001 году к 85‑летию А. В. Калинина зал графики отобрали под кабинеты.
С. Долгополов:
– Когда Вы всё измерили, поехали в Москву?
М. Савченкова:
– Поехала. В Союзе художников всё рассказала, представила размеры и план помещений. Все сказали, что они подходят под галерею. К этому времени работы для передачи в галерею были отобраны. Через секретариат оформили их передачу.
С. Долгополов:
– Кто приезжал за работами в Москву?
М. Савченкова:
– Осенью 1984 года приезжал на совхозном автобусе Б. Куриленко. За один раз все работы отвезти не удалось. Поэтому был второй приезд в Москву. Всего было передано для Пухляковской галереи более ста работ живописи, графики, скульптуры. 2 марта 1985 года в Доме культуры состоялось открытие картинной галереи.

В середине 80‑х в хутор к Марии Владимировне приехали из Москвы Алла с дочерью Анной. С Аллой я был разведён. Мама моя ценила её живописное дарование. Они ходили на Дон – мама писала Анечку, выгоняющую из воды гусей. Далее Анна поступила в иконописную мастерскую во Святой лавре. Архимандрит Пимен благословил Анну в Шамордино. В восстанавливаемой женской обители очень пригодилось её писание больших икон. Она украшала иконостас и Царские врата.

5

Обычно ко дню рождения собираются гости, а тут мы приехали раньше – моей семьёй.
За столом: Людмила Васильевна, жена моя, актриса театра и кино, и дочь, Полиночка, – Людушкино воспитание – всегда дыхание Слова Божия. К завтраку маму ждали, а она вынесла этюдник и на мольберт поставила холст – пишет нас под орехом.
Картина вышла – «Завтрак на хуторе» (1989 г.).
Ежегодно – на Дон… А тут приехал в ноябре – уже холодно. У мамы на кухоньке горела печь со вставленным в неё газовым отоплением. Вставили двой­ные окна и пили чай, заваренный чабрецом. Приходила после работы Татьяна с молоком, пекла пирожки с капустой. Иной раз она укрывала «Донскую чашу» – виноград, – а тут посоветовала двух жителей – специалистов по укрытию виноградных лоз на зиму. Думал я забрать маму в Москву, но она отказалась – решила тут встретить раннюю весну.
Сгребали листья, собирал грецкие орехи. В саду не унывает большое грушевое дерево, каждый год плодоносит. Высоко висят большие зелёные груши. Залез, нарвал – если падают, долго не лежат. Некоторые мама, обрызгав водой, укладывает в противень – и в духовку. Самое славное мамино угощение – груши золотятся, шипят, а вкушаешь – как мёд.
В небольшой мастерской мама всё билась над большой картиной, где девушка выгоняла из Дона гусей. Она натянула двухметровый холст и с ним работала, рисуя вдохновенно углём…
Очень хорош справа крупный белый тревожный гусак, размахивающий крыльями. Мама приобрела у местной жительницы два больших крыла, висевших в мастерской на смотрины.
Крайних гусей (гусынь) она обрезала по шеи, изгоняя за холст. С разрешения мамы я их так же врисовал углём, вскинув им головы. (Когда мамы не стало, эту картину выкрали.)
На Дону мама подсмотрела живую картину «Вечереет на Дону» (2003–2005 гг.): мать вытирает полотенцем продрогшего сыночка на краю лодки, а в лодке сидит Полина и расчёсывает волосы.
В Полининой книге – она не только актриса Театра на Таганке, но и член Союза писателей России – есть воспоминания приездов на Дон, привожу выдержки из её рассказа «Бабушкин курень» («Роман-журнал ХХI век», 9/2007, «Русское Воскресение»).
«Солнце пробивает листья насквозь до потрескавшейся земли. Раньше в центре сада стоял венский покосившийся стул и большой чёрный живописный зонт, теперь выросла небольшая мастерская с верандой, уткнувшейся в виноградный лабиринт. Здесь бабушка без устали работает – пишет новые картины, мучительно доводит старые:
– Да мне, вы знаете, врачи категорически запретили больше трёх часов в день работать, такой кошмар! А у меня меньше шести-семи часов никак не выходит. А я так плохо себя чувствую – жара, такая пакость! Вот, полотенце намочу холодной водой, голову обмотаю и хожу!
Но и в жару сад да курень – на ней, хоть и соседи помогают, только успевай: то полить, а вода по капельке за день в бочку цедится, то урожай собрать, абрикос, да груш, да орехов с помидорами – ветки ломятся:
– Такая жара, всё сгорело! Всё сгорело, это же ужас какой‑то!
Сядем вкруг, косточки из абрикосов вынимаем да на солнце раскладываем – курага-­красота!
А с дружкой А. В. Калининым в хуторских делах – и асфальт положить, и газ протянуть, и музей виноградарства поддержать. А галерея художественная в хуторе с собранием картин мирового уровня, их бабушка сама по мастерским, по фондам ходила-­собирала и такие жемчужины нашла: Н. Федосов, А. Пластов, В. Стожаров…
А соседи! Эх! Иван Иваныч, земля ему пухом! Богатырь, десантник, всегда в тельнике ходил, «старый казак», как Илья Муромец.
Через забор махала я к Реутовым, пропадала у них днями. Хлебосолушка тетя Валя, пышущая, как её фирменные горячие пышки, неутомимой энергией и озорным перчёным юмором, – бабушка такой её хороший портрет написала! И хозяин, Георгий Афанасьевич, раньше всеми шахтами в Шахтах и округе управлял, широченной души человек, безграничного гостеприимства, – лётчик, этим всё сказано…
Никак нам без Дона! Приезжаем, отмахав тысячу с лишком вёрст, во втором-­третьем часу ночи, вываливаемся из загнанной, исступлённой „четвёрки“… и вся усталость, измор дороги вдруг растворяются в топкой, спело-­сливовой необъятности ночного донского неба, порыпанного рвущимся оттуда светом звёздных плошек. Накрытые, как попоной, терпким, настоянным послезнойным воздухом, совершенно позабыв об усталости, наперебой перечисляем теперь так ярко увиденные, омытые от городского московского смога звёзды и созвездия.
Тёмные окна бабушкиного куреня вспыхивают в сетке чёрных ветвей, и с высокого освещённого крыльца слышится голос хозяйки, тоже приехавшей из Москвы в родные места на лето:
– А, это вы, мои москвичи, приехали! Да какие же ещё сумасшедшие посередь ночи о звёздах будут гомонить!»

6

Брат Серёжа построил на даче маленький домик для мамы. С ней жила Люда, киевлянка, которая ухаживала за ней.
Я каждый день навещал её, внимал советам по художественному творчеству. Когда маме дарили цветы, она писала небольшие этюды, иной раз просто поставит вазочку на скамейку.
Мама неосторожно похвалилась своим здоровьем, и заболела у неё нога. Незначительная сначала ранка никак не хотела заживать, стала увеличиваться. Ездили в больницу, покупали лекарства. Врачи запретили ей контактировать с масляными красками, и она стала писать красками на водной основе. Не прекращала работать.
В последний год болезнь обострилась. Опять взяли её в больницу и в 99 лет сделали операцию. Я хотел поехать и навестить её после операции через день, во вторник, но жена Людмила убедила ехать сразу же, на следующий день – в понедельник. Поехал на перекладных.
В палате мама увидела меня, узнала, попросила, чтобы я привёз ей карандашик и бумагу – порисовать. Потом воздела руки из-под одеяла и тихо сказала: «Митя, я иду к Васе!»
В следующую ночь она скончалась, не дожив полгода до персональной выставки к своему столетию.