В оккупации

РАССКАЗ-ВОСПОМИНАНИЕ

Первого июня получил письмо с малой родины, из города Острогожска Воронежской области, от товарища, который на год младше меня. Письмо пришло в символический День защиты детей. Оно напомнило мне наше детство, когда Острогожск был оккупирован фашист­скими войсками и мы, 6–7-летние пацаны, переживали ужас этого времени. У меня уже правнучка старше того возраста, и воспоминания о той поре только вызывают страх – не дай Бог им, нашим правнукам, пережить такое.
Ведь детская душа впечатлительна. Я не согласен с теми психологами-философами, которые утверждают, что дети не имеют страха перед войной. Они имеют свой, ещё неосознанный страх перед всеми ужасами, в том числе и военными, впечатления от которых остаются на всю жизнь. Детское стремление играть в войну обусловлено самой природой человека – защитить себя. Здесь детская фантазия выступает формирующим началом сильной, уверенной, способной справиться с любым врагом личности, а бывает наоборот – воспитывается будущий агрессор. Игра в войну – опасная вещь всегда, но страшнее всего пережить это на самом деле.
Товарищ пишет о том, что в городе уже мало осталось наших ровесников, а мужского пола почти нет.
«Вот, – пишет он, – пошёл к двоюродному брату в гости, который 1933 года рождения, но ещё в памяти, хотя и не ходит, как ты. Невольно вспомнили о начале войны и что нам пришлось пережить в 1942 году, когда фашисты оккупировали наш город. Воспоминания тяжёлые, поэтому мы и редко обращаемся к ним…»
Это случилось через год после начала войны, в такой же летний жаркий день. Уже вовсю полыхало пламя войны. Фашисты, потерпев поражение под Москвой, повернули на юг, и Воронеж, как и Острогожск, в один миг из тылового города стал фронтовым. Жизнь в них и до этого была не сахар, а тут превратилась в ад.
В городе шли слухи о приближении вражеских войск, но никто не ожидал, что оккупация случится так быстро.
Нашей семье, отцу, получившему ранение в голову под Ленинградом и вывезенному из блокадного города в Вологду, откуда его забрала мама, райкомом партии была выделена подвода с двумя лошадьми для эвакуации. Загрузив кое-какой скарб и посадив нас с братом, которому было три года, а мне шёл седьмой, в подводу, рано утром пятого июля 1942 года тронулись в путь. Старые дедушка и бабушка пошли нас провожать. Наверное, это нас и спасло.
Мы далеко не успели отъехать, когда в девять часов немцы начали бомбардировку города. Основной их целью был мост через реку Тихая Сосна, по которому отходили отступающие наши войска. Но бомбы падали кругом, появились трупы убитых женщин и детей. Нам чудом удалось спастись и вернуться домой, где нас ждал полный разгром. На наш дворовый участок упало две бомбы – одна в конце сада, а другая недалеко от дома, выворотив с корнем яблоню и образовав огромную воронку. Дом был полуразрушен, но пригоден для жилья. Но главное, мы остались живы. Ну как после этого не верить в судьбу?
А шестого июля в Острогожск вошли немецкие танки. Началась оккупация города, которая длилась 228 дней, а мы все, его жители, жили в постоянном страхе. Кое-кто сегодня говорит, что это немного. С этим можно и согласиться, но прожить столько дней в постоянном страхе – это очень тяжело.
Город стал наполняться различными войсками. Я отлично помню, что мы, выселенные в сарай, пережили, как их называла бабушка, «непрошеных квартирантов» – немцев, венгров (мадьяр), румын, а на улицах я даже наблюдал итальянцев с перьями на шляпах. И у каждого из них были жёсткие требования к жителям, основное из которых – повиновение, иначе расстрел.
На третий день оккупации вся наша семья пережила стресс. Прямо во время обеда пришли полицаи и арестовали отца, который ещё не успел оправиться от ранения. Рассказ о его коротком боевом пути я запомнил на всю жизнь. Вот коротко, как это было:
«Я был активистом и в партию большевиков вступал по убеждению. В начале войны мне было 29 лет, и я пошёл на фронт добровольцем. Был определён политбойцом в стрелковый полк Западного фронта, который отступал к Ленинграду. Там пришлось оборонять гору Воронья на ближних подступах к городу.
Рота обороняла высоту Воронья из последних сил. Фашисты жали. Мы надеялись на подкрепление. Высоту никак нельзя было отдавать, с её вершины простреливалась большая часть Ленинграда. Трое связных, посланных в полк, обратно не вернулись. Вызвался я. Командир роты, ещё мальчишка, благословил меня словами: «Отец, на тебя вся надежда!» И я пополз, пули роем проносились надо мною, но, видимо, ещё не было моей. На пути в полк встретил своих товарищей, но уже ничто не могло им помочь. Только вперёд! Не знаю и сам, как добрался до штаба полка, доложил обстановку. Сказали, что на помощь выступает целый батальон и мне с ним идти. Но мне нужно было поддержать своих товарищей морально, сказать, чтобы держались, помощь идёт. Я спросил разрешения и подался в роту один. Где-то на полпути меня и достало. То была моя пуля. Наверное, так бы и сгинул. Но идущие на подмогу бойцы батальона обнаружили меня и отправили в госпиталь. Очнулся через две недели, три месяца не разговаривал, потом меня «Дорогой жизни» отправили в Вологду, где я с трудом начал говорить. Пуля прошла сквозь голову навылет, и врачи посчитали, что я не жилец. Списали подчистую. В июле 1942 года за мною приехала твоя мать. Чего ей это стоило в то время – добраться из Острогожска до Вологды и обратно, да ещё со мною-заикой, сам Бог знает! Врачи посчитали, что я больше года не протяну, а вот уже 40 лет топчу эту землю, потому то люблю жизнь во всех её проявлениях (было это в 1981 году, а через два года его не стало. – В. К.).
А в 1965 году вызвали меня в райвоенкомат и вручили медаль за тот бой «За боевые заслуги» за № 2667006. В те дни получить медаль, когда мы оборонялись, было равносильно, что получить самый большой орден. Это потом, когда погнали фашистов, награды давали легче…»
История жизни моего отца, простого труженика-бойца, весьма интересна, но…
Когда мама, которой тогда было всего 27 лет, с таким трудом привезла отца из Вологды домой в Острогожск, об этом знали немногие. А мы обрадовались – папа появился дома, хотя и белый (седой), но живой. Дядя Вася, его друг, живший на нашей улице, уже стал полицаем, но пришёл предупредить отца, чтобы он скрылся, – на него пришёл донос в полицию. Отца стали собирать в побег, хотя он был ещё слаб, но не успели. По доносу соседки (как я узнал позже), что отец – коммунист, его забрали полицаи. Два дня мы жили в постоянном страхе, что его расстреляют или повесят. В городе на площади уже стояли виселицы с повешенными коммунистами и просто жителями. Но и тут судьба улыбнулась нам. На третью ночь кто-то постучал в окно. Это был отец. Ему удалось бежать из концентрационного лагеря, который был на торфяниках, отец отлично знал эту территорию ещё по довоенной работе. Его спешно отправили в деревню к тётке, где он и прятался до конца оккупации. Но эта история требует отдельного рассказа.
К слову, в Острогожском районе немцы организовали 14 концентрационных лагерей, в которых содержалось 100 тысяч советских военнопленных и местных жителей, строящих железную дорогу на Сталинград, так называемую Берлинку. Это одно из белых пятен Великой Отечественной войны. Сколько погибло там наших людей, одному Богу известно. Их хоронили прямо у насыпи. Сегодня эти места позабыты, и поисковики, которых показывают по ТВ, не знают об этом. Их больше привлекают места больших сражений, но были и «тихие места», где решались судьбы войны.
О «Берлинке» я впервые услышал в конце 90-х годов прошлого века от своего друга Ивана Черкасова, который был на девять лет старше меня. Его, 15-летнего пацана, схватили и отправили строить «Берлинку». Но ему с тремя такими же ребятами удалось бежать, когда их везли в концлагерь, поэтому и остался жив. Потом он ещё сражался с самураями… Да, трудная судьба досталась нашему поколению.
Я увлёкся своими воспоминаниями и забыл о письме товарища. В нём он делится своими впечатлениями о жизни в оккупации. И хотя мы жили в одном городе и в одно время, но воспоминания у нас разные, но в основном нерадостные.
«…Вспомнили ребят, – пишет Володя Котов, – Масюкова Толю и Рымарева Валю, рождения 1931 года, которые жили рядом с нами на Новой Сотне (слобода города), и они всегда брали нас с собой. По нашим меркам, они были уже большими.
За нашими домами было небольшое озеро, в котором до войны красноармейцы купали своих коней, а рядом были склады, где немцы организовали скотобойню. Водоём мы называли Зарой. Рядом с ним немцы соорудили выгребную яму, куда вывозили весь ливер убитых животных. Фрицы ливер не ели, а выбрасывали в яму. Там всегда толпились ребята с сумками и ножами. Немец вываливал в яму с подводы ливер, и тут же ребята бросались к яме, кромсали ливер, прятали в сумки и бежали с этим «богатством» домой. В этой яме всегда стояла вонючая жижа…»
Позвольте отвлечься на свои воспоминания.
Наша семья также жила в слободе Новая Сотня, тоже недалеко от скотобойни, только с другого края. Наш дед был ещё крепким мужиком, и немцы привлекали его к работе на скотобойне. За дедом приходил полицай и отводил его туда. Естественно, там ему поручалась самая грязная работа, за которую его «награждали» цыбаркой (большое ведро) крови животных. Бабушка разливала эту кровь по противням, она застывала, её резали на кусочки и жарили. Это был деликатес. А в это время наша мама, ей было всего 29 лет, выменивала последние вещи на какое-нибудь зерно и картошку в окрестных деревнях. Это было опасно, но голод не тётка!
Ещё до оккупации жители города жили впроголодь, а в оккупации вообще стало туго – магазинов не стало, а базар совсем оскудел…
Возвращаюсь к письму товарища:
«Как-то в августе месяце пришли мы за ливером, меня брат к яме не подпускал, я стоял на подхвате. Приехал немец, открыл короб и вывалил ливер. Стал смотреть, как пацаны кромсают отходы. Потом схватил одного пацана и кинул в яму. Лето, жара – в яме черви плавают, кишки плавают, и пацан бултыхается, кричит, а немец смеётся.
Ребята вытащили пацана из ямы, я его хорошо знаю, отмыли в Зарое, успокоили.
На следующий день привозит немец ливер, высыпает в яму. Смотрит, но никто из ребят не бросается за ливером. Фриц недоумевает. А ребята постарше кинулись на него и столкнули в яму. Немец толстый, барахтается в яме, кричит, а ребята смеются. «Киндер, – вопит, – помоги выбраться!» Пожалели ребята фрица. Подали ему колючую проволоку, он не дурак, обмотал проволоку клеенчатым фартуком и кое-как выбрался сам. Расплата не замедлила свершиться.
Ночью мадьяры и полицаи устроили облаву по домам на пацанов старше десяти лет, стащили всех на конюшню и до крови перепороли шомполами… И всё равно народ ходил к яме. Жить-то надо было, надеялись на наших…»
У меня на тот момент иные воспоминания. Пока мама наша крутилась, добывая кое-какую еду, бабушка ни на шаг не отпускала нас от себя, так что мы не могли участвовать в «походах» к выгребной яме. Довольствовались тем, что дед Фатеевич иногда приносил с бойни.
Как-то мама пошла на рынок и не вернулась. Её не было двое суток. Представляете наше состояние. А тут ещё поползли слухи, что немцы окружили базар и держат людей для каких-то целей. А там была наша мама!
Потом узнали, что людей ждали для машин-душегубок, которые следовали из Харькова по железной дороге. Но слава советским лётчикам, которые разбомбили этот состав, а партизаны довершили его разгром. Продержав людей двое суток и не дождавшись машин, людей отпустили. Акция уничтожения жителей Острогожска была сорвана.
А каково было нам, детям, которым бабушка и дедушка не могли объяснить, где мама? Вот так и ходили в оккупации наши родители по лезвию бритвы – ведь для оккупантов жизнь аборигенов ничто, тем более фашистов, для которых все мы были недочеловеки. Мы, дети, не понимали происходящего, но подсознанием чувствовали, что происходит что-то страшное.
Возвращаюсь к письму своего товарища: нашёл эпизод, когда он увидел эсэсовцев. Здесь надо признать, что память нам стала изменять. Эсэсовцы действительно носили чёрную форму, даже полевые, например танковая дивизия СС «Мёртвая голова», но Володя почему-то вспоминает их в серой форме. Это могла быть полевая жандармерия:
«Видел эсэсовцев, но у них была не чёрная, а серая форма, мышиного цвета. Рядом со школой квартировал немецкий врач-хирург, а у него был денщик, всегда весёлый Ганс. Как-то я катался на санках в яру возле школы. Он поймал меня, ему нужны были санки, чтобы подвезти к дому бревно. Ганс заставил меня тащить санки, а сам шёл впереди насвистывая. Не доходя школы, только он вышел за угол хаты, как вдруг, перепуганный, бросился ко мне. Думаю, чего он перепугался? А он мне: «Киндер, шнель бегом нах хаузен!» Я выглянул из-за угла, вижу, стоит легковушка, а возле неё немцы в серой форме. А Ганс мне: «СС. Пух-пух – и тебе капут! Шнель домой!» Так я увидел СС…»
Да, подумал я, кого только из оккупантов не было в Острогожске. Но долго они не продержались.
Но не только голод подстерегал детей военной поры. Масса военных случайностей могла стать и становилась причиной смерти многих из нас.
Один случай из моей детской жизни. Советские войска окружили Острогожск, но ещё не вошли в город. Немцы, находящиеся в городе, пытались вырваться из кольца. Их танки метались по улицам из одного конца в другой, пытаясь нащупать брешь в наступающих войсках. Город бомбили и обстреливали. Жители прятались в погребах. Подвал и погреб – понятия разные. Мы из нашего маленького погреба решили перебраться в подвал к соседям напротив, где уже собралось много семей с нашей улицы. С тех пор я верю в смысл мудрых слов: «На миру и смерть красна». Когда мама меня и трёхлетнего братишку повела туда, в конце улицы появился немецкий танк, а улицы в районном городишке узкие, танк быстро приближался. Мы засуетились и растерялись. Я и мама успели перебежать дорогу, а Вова остался на другой стороне улицы. Нас как будто парализовало. Маленький брат плакал, махал ручонками, а на нас надвигалась махина фашистского танка. И вот он, чуть не задев нас, промчался мимо, громыхая и зловонно воняя выхлопными газами. Тогда всё обошлось, видимо, потому, что танкисты были озабочены своей судьбой. Будучи уже взрослыми, мы рассуждали с братом: что стоило тогда немцам дать очередь из пулемёта или чуть-чуть вильнуть машиной – и нас нет! И таких случаев во время войны была масса, в большинстве своём они заканчивались печально и для взрослых, и для детей.
Оккупация не только ад для основной массы населения, и детей особенно. Как часто повторял мой покойный отец, первым бросившийся в горнило войны (он был «политбойцом», значение этого слова замалчивается до сих пор), «кому война, а кому и мать родна». В оккупации люди понимали цену друг другу, цену тем, кто живёт рядом
Зимой 1943 года, когда группировка немецких, венгерских, румынских и итальянских войск попала в окружение (Острогожско-Россошанская операция 13–17 января 1943 г.), началось паническое бегство оккупантов из города Острогожска. Немцы подрывали и поджигали склады. Один из таких продовольственных складов был на нашей улице. Люди, измученные голоданием, бросались в огонь, чтобы добыть кое-чего съестного. Устремилась в огонь и моя мама. Я стоял у самого огня, а она выбрасывала мне куски сала, сыр, макароны и снова бросалась в горящие развалины. Я пытался это богатство снести домой, но по дороге всё отбирал боров-сосед, который и при немцах жил неплохо. Он держал лавочку и наверняка прислуживал оккупантам. Эта подлость запомнилась мне на всю жизнь. Уже в 60-е годы прошлого столетия, приезжая в отпуск в родные края, я всегда при встрече с ним высказывал ему своё презрение. К сожалению, такие, как он, безбедно жили при оккупантах, не получили по заслугам и после нашей Победы, а их потомки хорошо живут и сегодня. Изворотливость – их кредо жизни. Почему это так, я понял, прожив большую нелёгкую жизнь. Опыт даёт истинное понимание жизни, но не жизненные блага. Добро и правда побеждают только в сказках, а в реальности зачастую наоборот.
Последствия оккупации, да и всей войны в целом, продолжались и после Победы. Хотя это была уже пора надежд, но поесть досыта нам суждено было ещё не скоро.
Растущий детский организм требовал пищи. Поесть вдоволь хлеба было постоянным желанием. Мало кто сегодня помнит голод 1946–47 годов, особенно жители больших городов, которые уже властью «родного» правительства снабжались за счёт деревень и малых городов. Провинция снова выручала страну. А мы, 10–12-летние, считали за лакомство лепёшки из желудёвой муки. Жёлуди собирали в лесу, дубов достаточно в Воронежской области, и сами мололи на муку. До сих пор помню лиловый цвет этих лепёшек…
Впервые я поел конфет, и то не шоколадных, в 1950 году, когда уже работал в бригаде грузчиков, возившей товары из Воронежа в Острогожское отделение ТОРГа (торговое государственное предприятие). Тогда я вспомнил, как смеялись над нами, мальчишками, немецкие солдаты, жившие на нашей улице в усадьбе МТС. Они подманивали нас под окна здания, показывая вкусные вещи (для нас тогда и кусок хлеба был деликатесом), а потом бросали в нашу сторону конфету, за которой мы бросались, как волчата, отталкивая друг друга, а немцы гоготали во всю глотку от удовольствия, глядя на нашу свалку. Мне тогда ничего не доставалось. Это было для них радостное зрелище, а у нас рождался звериный инстинкт. Но кто мы были для них?
Мы, дети войны, рано созрели для труда. Учёба была для нас роскошью, к которой мы стремились, невзирая ни на какую усталость.
Пребывание на оккупированной территории долго вспоминалось детям военных лет и после нашей Победы. Пришло время поступать в институты и училища, и мы были вынуждены отвечать на позорную графу анкеты – «Был или нет на оккупированной территории?». Страна делила своих детей на два сорта, подозревая тех, кто испытал вражеское рабство, в чём-то неблаговидном. Не унизительно ли это?
Всё было. И бедная Россия (имею в виду весь Союз) испила полную чашу горести той страшной войны. Но, судя по всему, не извлекла печальных уроков той трагедии. У нас осталась одна великая Победа – это похвально, но тернистый путь к ней почему-то не очень афишируется, а это неправильно.
Поэтому у нынешнего поколения вырабатывается мнение: была Победа, а остальное не так важно. «Победителей не судят!» – очень страшное заблуждение! Но очень трудно перебить обух плетью – трудно переубедить тех, кто видит в войне способ наживы. Для них страдание детей – пустой звук. Никогда богатый не услышит бедного – это постулат истины. Для богатого слёзы бедного – это деньги. Нынешняя действительность – подтверждение этому!
Читатель моложе меня, возможно, удивится моим нерадостным детским воспоминаниям и будет прав по-своему. Не испытав ужасов страшной войны и видев её только в кино, он ищет в ней романтику. В кино мы больше видим героизм наших бойцов, нашу Победу, но за кадром остаются страдания простых людей, мучения детей и стариков, а это и есть настоящие будни войны для всех, о которых общество почему-то считает неэтичным рассказывать, а тем более показывать. А это, на мой взгляд, самая действенная пропаганда против войны. Американцы не испытывали ужасов оккупации за всю свою историю, поэтому они так лицемерно и цинично относятся к оккупации других стран своими солдатами. Любые иностранные солдаты, будь они и миротворцы, – чужие солдаты и положительных эмоций не вызывают!
Этот короткий рассказ не отражает всех аспектов оккупации, но что это страшное зло в истории человечества – это факт!

Вадим КУЛИНЧЕНКО,
капитан 1-го ранга в отставке, участник боевых действий

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *