Уполномоченный

Александр АЛЕКСАНДРОВ

Отшумело весеннее половодье, и только в глубоких балках, не успев ещё растаять, лежали огромные почерневшие глыбы снега – свидетели недавно ушедшей зимы. Утихомирился и омут, только на самом его дне всё ещё «дышала» небольшая воронка из почерневшей жижи, ожидая нового паводка. Луга, что раскинулись за деревней, постепенно одевались в свой привычный радужный наряд. Вновь в деревне Каськи наступила умиротворённая тишина. Даже речка Ирня, словно чувствуя за собою вину, тихим серебристым говорком, переливаясь по камушкам, как и прежде, несёт на своих плечах прозрачную родниковую воду, радуя людей своей первозданной прохладой.
А ведь совсем недавно, не прошло и месяца, она, словно взбалмошная девчонка, наполненная талыми водами, сделав возле кузницы крутой поворот, в своём стремительном беге ошалело кинулась в объятия спящего омута.
С её приходом, ровно через год, он проснулся вновь. Среди отвесных берегов, куда даже днём не попадает луч света, они, укутанные мраком, после долгой разлуки кинулись в объятия друг друга, превратив дно в жуткую крутящуюся воронку. От бешеного вращения, словно лезвием, вода подрезала обрывистые берега, и те, медленно сползая, со стоном обрушивались в гигантскую чашу, отчего где‑то внизу слышался тяжёлый вздох, а затем вновь наступала тревожная тишина. Попав в замкнутое пространство, Ирня, не теряя ни секунды, спешила поскорее наполнить влагой жаждущую утробу омута.
Пока чаша наполнялась водами речки, теперь уже со стороны Холодной Поляны , сверкая на солнце зеленовато-­жёлтым цветом и зловеще тараня слежавшийся за зиму снег, по оврагу на свидание с давней подругой спешил поток другого половодья. Преодолевая попадающиеся на своём пути препятствия, он всё ближе и ближе подбирался к краю водопада, чтобы на дне чернеющей впадины встретиться и воедино слиться с Ирнёю. Но та, удовлетворив свою похоть и сделав на прощание огромную петлю по той же узкой горловине, по которой входила сюда, вырвавшись на просторы, устремилась в свой бесконечный путь.
Новый поток, неся на своём горбу месиво льда и снега, приблизился к одиноко стоявшей на пригорке кузнице. Рывок – и необузданная масса почти у цели!
Но прежде чем рухнуть с высоты, он жадно лизнул кромку обрыва, словно пробуя её на прочность, а затем мощным водопадом устремился вниз.
В кипящем котле от падающего с высоты льда и снега вода вспенилась. Мириады брызг и клубы пара, устремившись вверх, закрыли рваными облаками страшный зев впадины.
Глухой монотонный шум, доносившийся откуда‑то из-под земли, напоминал жителям деревни о смертельной опасности. Даже птицы за версту облетали гиблое место, чтобы в полёте ненароком не потерять ориентацию и камнем не рухнуть на дно бушующей стихии. Омут продолжал дышать ледяным холодом.
Но с каждым днём солнце всё сильнее согревало землю. Речка постепенно входила в своё привычное русло. В кузнице возобновились работы. Яркие языки пламени от раздуваемого меха кузнечного горна оживили неказистое строение. «Дзин-нь, ­дзин-нь, дзин-нь!» – с раннего утра и до позднего вечера по деревне эхом разносится стук молотка по наковальне, напоминая жителям о начале весенних работ.
Люди со своими заботами потянулись к кузнице. Егорка, стоявший возле пышущего жаром горна, то и дело переворачивал раскалённую добела железку, отчего сноп золотистых искр, вырываясь фонтаном вверх, озарял закопчённые стены и рассыпался веером по всему небольшому помещению. Старики, зашедшие в кузницу выкурить цигарку и поговорить о предстоящей весенней посевной, не переставали удивляться мастерству и деловой хватке деревенского кузнеца. В его руках чувствовалась сила и ловкость. Ни одного лишнего движения – и на глазах изумлённых зевак бесформенная железка словно по волшебству превращалась в нужную деталь. Казалось, только бы жить да радоваться наступившему теплу. Но страшный голод сорок четвёртого охватил своими смертельными объятиями всю деревню, вступив в невидимое противоборство с просыпающейся природой.
Не успела ещё просохнуть земля, а люди с лопатами и вёдрами выходили на свои огороды в надежде накопать хоть с полведра сгнившей картошки, случайно оставшейся в земле от прошлогоднего урожая. В лаптях, в рваных фуфайках, ползая на четвереньках, они метр за метром перекапывали и просеивали сквозь негнувшиеся пальцы тучный чернозём, словно выпрашивая у него милостыню, чтобы продержаться хотя бы ещё с неделю и не умереть с голоду. Когда вымытую картошку с речки приносили в избу, по избе витал сладковатый запах гнили, но никто на это не обращал внимания. Радость от собранного «урожая», благодаря которому семья была обеспечена пищей, пересиливала все неприятные запахи!

«Теплынь‑то какая! Слава богу, наконец и лето пришло, дождались погожих денёчков!» Проводив рано утром на выпас Бурёнку, Нюрка зашла в сени, взяла большое старое лукошко и по ещё не сошедшей росе спустилась в ближайший овраг в надежде нарвать свежей крапивы, чтобы из «свежатины» сварить детям похлёбку. Но в округе всё уже было обобрано. Не теряя времени, вдоль речки, до крови обивая об острые камни босые ноги, торопливо пошла в сторону татарской деревни Гельмановки.
«Там‑то уж обязательно нарву, – рассудила она, – а заодно на обратном пути попасусь на лугах, авось по утренней росе опят насобираю, всё, глядишь, к вареву какая-­никакая приправа».
Шагая обратно к дому, она видела, как люди обшаривали овраги в поисках условно съедобной травы. Голод, не спрашивая согласия, входил в каждый крестьянский дом, и тут уж никакие запоры не помогали от его непрошеного вторжения. Но если бы только голод…
С наступлением лета нежеланными гостями из района в деревню зачастили и уполномоченные. Они, словно ненасытное вороньё, слетались один за другим. От голода хоть как‑то ещё можно было спастись, но от них, окаянных, спасу не было никакого. Дня не проходило, чтобы кого‑нибудь они не тягали в сельсовет, хотя отлично понимали, что люди пухнут от голода.
Деревня, словно ожидая Судного дня, притихла. Какая‑то злая сила, лютуя вместе с уполномоченными, давила на неё невидимым прессом. Давно уже не слышно весёлых девичьих голосов и озорных мальчишеских игр. Приезжее начальство со свой­ственным ему профессионализмом просчитывало всё до мелочей: где, когда и в какое время суток лучше всего нанести удар по очередной жертве. Порою казалось, что они ощущали моральное удовлетворение, унижая человека, окончательно ломая в нём волю, подавляя личность.
Похоже, настал черёд и Нюрки идти в проклятущий сельсовет. Только она начала готовить завтрак, как услышала лёгкий, как ей показалось, неуверенный стук в оконную раму. Хозяйка вышла из чулана и, увидев у окна переминающегося с ноги на ногу посыльного, открыла створки. Глядя на неё и не зная, с чего начать разговор, Кузьма спросил:
– Ты дома аль нет?
– Дома, где мне ишо быть‑то?
Чувствуя, что посыльный с утра пришёл неспроста, и стараясь отсрочить нежелательный разговор, хозяйка торопливо затараторила:
– Вот похлёбку ребятишкам из крапивы варю. Слава богу, с утра пораньше успела нарвать, аж к Гельмановке за ней, матушкой, ходила. Здесь‑то, в оврагах, давно уж всю её обобрали! – И, сокрушаясь, добавила: – Через недельку-­другую начнёт цвести, вкус уже не тот будет.
– Верно, – отозвался посыльный, – оно ведь всегда так, когда перезреет растение, в пищу уж будет непригодное.
– А ты, Кузьма, чё припёрси‑то? – с тревогой в голосе спросила Нюрка. – А то, гляжу, мнёшься возле окошка, как сивый мерин.
– Ну, кыль ты дома, тогда собирайси и айда в сельсовет. Полномоченный зачем‑то тебе велел явитьси, – не глядя женщине в глаза, произнёс посыльный.
От ненавистного слова «уполномоченный» у женщины ёкнуло сердце, она почувствовала, как ноги стали тяжёлыми, словно только что на них повесили гири. Но виду не показала, присела на лавку и, снова обращаясь к посыльному, спросила:
– Может, знаешь, зачем вызывает‑то? Всё же ты там ближе к власти.
Сделав вид, что не расслышал вопроса, Кузьма достал из кармана клочок газетной бумаги, не спеша слепил самокрутку и в свою очередь спросил:
– Уголька прикурить не найдётся?
– Этого добра, слава богу, хватает. – И, поднявшись с лавки, засеменила в чулан за угольком, в надежде хоть как‑то угодить незваному гостю и поподробнее выведать у него о причине вызова в сельсовет.
Положив на совок самый яркий уголёк, через окно подала его мужчине. Раскурив папироску, Кузьма выпустил колечко дыма и на правах всезнающего человека произнёс:
– Теперича государственный люд с нас три шкуры будет драть, так как спущена директива сверху. – И для убедительности посыльный ткнул пожелтевшим от табака пальцем в небо. – А ты заладила: «зачем вызывает». Стало быть, дело государственной важности, вот и вызывает! Тут, едрёна вошь, хоть разорвись, а все виды госпоставок государству отдай!
– Это каки же госпоставки?!
– Как это каки? Тут и козе понятно, каки: яйца, мясо, молоко, масло! Зря человека в сельсовет тягать не станут!
– Господи, – взмолилась Нюрка, – дык где всё это взять‑то?!
– Мне откелева знать, где ты возьмёшь? – сочувствующим голосом произнёс Кузьма. – Если б знал, подсказал, а так уж не обессудь! Поэтому и не хочется с таким сообчением по дворам ходить, а куды денешься – посылают! Их, едрёна вошь, вообче не интересует, где ты возьмёшь! Раз живёшь на колхозной земле, стало быть, по их уразумению, у тебя есть всё, тут уж, милая, плати что положено – и баста!
– Дык где у меня всё есть‑то?! Ты хоть думай, чего говоришь! Вся надежда только на коровёнку! Без неё, кормилицы, по миру пошла бы вместе с детьми, а ты заладил: «яйца, мясо, молоко, масло». Во сне‑то не приснится такое счастье! Вот похлёбку из крапивы сваришь, молочком забелишь, тем, слава богу, и живём!.. Да что это я, непутёвая, на тебя‑то напустилась? Ты‑то здесь при чём? – упавшим голосом произнесла Нюрка вслед уже уходящему посыльному.
Забыв про чугун с завтраком, она думала только о том, с какого конца подойти к свалившемуся с утра горю.
«Господи! – в отчаянии обратилась она к Богу. – Что же это деется‑то на белом свете?! Скорей бы уж Гришанька с вой­ны пришёл!» – И при упоминании дорогого ей имени на сердце вдруг стало легче, словно муж в эту минуту находился здесь, с нею рядом.
Если только что от слова «уполномоченный» у неё от страха подкашивались ноги, то теперь она вдруг почувствовала внутреннюю собранность и, решительно поднявшись с лавки, произнесла: «Да что это я расканючилась‑то? Не мне же одной сегодня так тяжко! Другим рази легче моего?» – И от этих мыслей, пришедших как нельзя вовремя, ей вдруг стало стыдно за свою минутную слабость. Взглянув по-другому на жизнь, она направилась в чулан и принялась доваривать похлёбку.
«Бог даст, все вместе скопом как‑нибудь одолеем трудности, а там, глядишь, и наши мужики с фронта вернутся, тогда они вам, окаянным, покажут, как над беззащитными бабами изгаляться!»
Высказав угрозу невидимому врагу и переполненная внутренней гордостью за своих деревенских мужиков, воюющих где‑то в чужих краях, она почувствовала некую раскованность и, подойдя к иконе Божьей Матери, помолилась. Затем вернулась к шестку, сняла с таганка чугун и, чтобы варево не остыло, накрыла крышкой. Выйдя из чулана, Нюрка открыла сундук, где лежала любимая кофта с голубыми цветочками, купленная ещё перед вой­ной в местной лавке, повертела её в руках и снова аккуратно положила на место. «Эту кофту надену только в день приезда Гришаньки. А чичас в честь чего я должна выпячиваться? От людей стыдно, скажут: “Это, мол, куды с утра пораньше она вырядилась?” Да и слишком много будет чести этим канальям, чтобы перед ними расфуфыриваться». Убедившись в своей правоте, она достала из-под кровати единственные в семье старые галоши, надела латаную-­перелатаную кофту, холщовую юбку, на голову накинула платок, в котором ежедневно ходила в поле, и, опять перекрестившись перед образами, неторопливо направилась в сторону сельсовета.
– Ет ты куды с утра навострилась? – спросила Паранюха, увидев сестру, проходившую мимо её дома.
– Приходил только что Кузьма, будь он неладен, оповестил о вызове в сельсовет, а зачем – пока и сама не знаю.
– Да нынче всех, кого ни попадя, туда тягают, не ты первая, не ты последняя, поэтому больно‑то не убивайся. Бог даст, всё обойдётся.
– А я и не убиваюсь. Решила: будь что будет! Куды от властей денешься, не в петлю же лезть?
– Типун тебе на язык! – строго сказала Паранюха. – Лучше подумай, как завтра картошку посадить. Вона глянь, люди‑то вовсю уже сажают! Вчерась Егорка-­кузнец сабан  отладил, – продолжала без умолку тараторить Паранюха, лишь бы только отвлечь сестру от нежелательной встречи с уполномоченным.
– Ладно, пошла я! – не оборачиваясь, нарочито громко крикнула Нюрка, хотя в душе панически боялась встречи с «государственным человеком».
Сколько она себя помнит, дальше своей деревни никуда не уезжала, а здешние люди были ей близки и понятны. К пришлым же Нюрка относилась с неким недоверием, поскольку те являлись из другого, незнакомого мира и, как ей казалось, бесцеремонно вторгались в жизнь её деревни.
И сейчас, поднимаясь на крыльцо сельсовета, она вдруг услышала спокойный напутственный голос мужа: «Иди, милая, не бойся, всё будет хорошо!»
Робко переступив порог государственного дома, Нюрка глянула на сидевшего за столом незнакомого ей человека и по-настоящему испугалась.
Под козырьком его нависших бровей светились маленькие, колючие и совершенно холодные, немигающие глаза. Они с презрением смотрели на женщину, боязливо остановившуюся у порога, и, равнодушно взирая на неё, уполномоченный строго спросил:
– Фамилия?!
И то ли от чрезмерного волнения, то ли оттого, что сразу ей не приглянулся чужой человек, только в эту минуту она вдруг забыла фамилию, которую уже много лет носила в своём сердце.
«Батюшки, грех‑то какой, к добру ли это?» – успела подумать вошедшая, и ей стало невыносимо стыдно перед мужем, с которым только что мысленно разговаривала. Опустив голову, она продолжала стоять, словно там, на полу, надеялась отыскать потерянную фамилию. Сколько прошло времени, не знала, как снова услышала голос любимого: «Да не волнуйся, никуда не потерялась наша фамилия, скоро снова будем вместе!»
Женщина подняла голову и смело посмотрела на начальника-­чужака.
– Что ж ты, гражданка, фамилию свою забыла? – спросил он, обращаясь к вошедшей на «ты», даже не предложив женщине присесть.
Но, не дождавшись ответа, он заглянул в список, что лежал перед ним на столе, строго спросил:
– Корова есть?
– Знамо, есть! Её, родненькую, Бурёнкой зовём, чать, она единственная в семье кормилица! Не будь коровёнки, пропали, как пить дать, пропали бы! Без неё, голубушки, по миру пошли бы…
– Меня не интересуют твои подробности, – строго оборвал он женщину. – Значит, так и запишем: корова у гражданки имеется.
– Есть, знамо, есть, а как ей не быть‑то! – снова затараторила крестьянка, сбиваясь и путаясь в наборе слов. – Перезимовали, слава богу, теперича каждый день на выпас выгоняем. – Она, чать, в семье у нас одна…
Но, прервав её на полуслове, уполномоченный сказал, словно отрезал:
– Корова есть, значит, масло и молоко государству будешь сдавать в двой­ном размере, а сколько – уточним позже!
– Господи, аль вы греха не боитесь, где мне всё это взять‑то? – в отчаянии воскликнула Нюрка, и слёзы потекли по её обветренным щекам, задерживаясь росинками в лапках морщин, вытканных суровыми жизненными нитями вокруг глаз.
Неумело смахивая их ладонью и переминаясь у порога с ноги на ногу, она, словно провинившийся ребёнок, продолжая умолять районного начальника, повторяла:
– Да где ж я в двой­ном‑то возьму, когда у меня четверо детей, да и корова только что отелилась? Какое там масло? Его едва хватает только телёночку, да иногда похлёбку ребятишкам забеливаю… А ещё, окромя детей и телёночка, с икуирынными делюсь, чать, у них тоже детки малые.
– Эвакуированные, – строго поправил её начальник.
– Знамо, икуирынные, об этом я и толкую, а приехали они издалека, шибко издалека…
Чиновник дал женщине выговориться, но не потому, что ему хотелось её выслушать и как‑то посочувствовать. Он продолжал смотреть на неё холодным безразличным взглядом, и было заметно, как в нём росло раздражение. А женщина говорила и говорила, стараясь государственному человеку поведать о своей нелёгкой бабской доле. Но, взглянув в его сторону, Нюрка увидела бесчувственные немигающие глаза приезжего и впервые в своей жизни по-настоящему испугалась. Она уже хотела выйти, но её остановил резкий окрик:
– Гражданка, имей в виду: по госпоставкам яиц и мяса вызовем дополнительно, а откажешься платить – сведём со двора всю живность, так что знай, с нами шутить не советую!
– Дык где же мне всё это взять‑то? – с отчаянной обречённостью произнесла «гражданка», выходя из сельсовета, где только что произнесённые слова прозвучали для неё страшным приговором.
– Меня совершенно не интересует, где ты возьмёшь, а государству что положено отдашь! – И, видимо, пытаясь разговор свести к шутке, вдогонку добавил: – По мне, так хоть сама несись, а яйца сдашь вовремя!
Так государственный человек закончил разговор с женщиной-­труженицей, муж которой освободил от фашистов пол-­Европы, защищая это же самое государство.
Но, несмотря на все невзгоды и притеснения со стороны властей, деревня продолжала жить своей привычной жизнью.
Природа щедро отдавала людям тепло, согревая их уставшие души и вселяя надежду в завтрашний день.
Засеян уже первый огород. Три бабы, накинув на плечи вожжи, впряглись в сабан, а четвёртая, удерживая плуг в борозде, обеспечивала нужную глубину вспашки. Дети шли следом и в углубление, политое потом и слезами женщин, бросали проросшие клубни. В минуту короткого отдыха, сбросив с плеч верёвки, Паранюха запевала:
…Я и лошадь, я и бык,
Я и баба, и мужик…
И в этом была святая истина. А земля, пропитанная слезами и человеческим горем, словно в награду, осенью давала людям хорошие урожаи, оставляя за ними святое право на жизнь.