Лето в стеклянной банке
Сергей Ишанов
Родился в 1983 году в Тамбовской области, военнослужащий. Выпустил сборник по краеведению об Антоновском восстании, далее увлёкся художественной литературой, печатался в различных газетах и в нескольких альманахах.
Паша дремал в летней кухне на старой тахте, а по его загорелому лицу скользил указкой пыльный солнечный зайчик. За окном звонкими монетами пересыпались голоса друзей, где‑то рядом родником звучал голос матери.
Воображаемый мир сна, казалось, застыл, как паук, качающийся на невидимой нити над носом мальчика. Паша спал среди дрожащего зноя лета, запахов скошенной дедом травы и бабушкиных оладий. Непроизвольно шевелились пальцы его рук с чернозёмом под ногтями, сдвигались брови, а дыхание, сродни звукам паровоза, то ускорялось, то притормаживало, словно на полустанке.
Шарик разрыл себе яму под крыльцом, поёрзал в ней, словно примеряясь, и тоже засопел, дёргая лапами во сне. Шмель покружился у дверной занавески, распугал мух и улетел восвояси, а муравей-трудяга спешил сообщить своим приятелям об оставленной на столе клубнике с пышными боками.
Там же стояли трёхлитровые стеклянные банки, наполненные солнцем, зонтиками укропа и огурцами, приготовленные к закрутке; на чистом полотенце разложены дольки свежего чеснока, листья хрена и чёрной смородины.
Тишина. Редкая птица в это время поднимается в голубое марево, и редкий человек пройдёт улицей с неприкрытой головой, держа путь к колодцу.
Сейчас вся округа знает, что спит Паша, знает и девочка по соседству, остриженная под мальчика, в коротеньком светлом платьице и непослушных сандалиях.
Дедушка с бабушкой лежали в зале, и, как Паша, они сопели…
Утром дед поднял внука, тогда туман густо лежал по низинам, а трава была мокрой и холодной.
Когда дед уже запрягал Марусю, незло матерясь, Паша рассматривал сонными глазами подсыревшую сеть с мухами, сплетённую между двумя кустами борщевика. Суетливо тявкал у ног Шарик.
– Запрыгивай, малец, – скомандовал дед.
Он бережно укрыл Пашку овчиной, и они поскрипели. Пахло лошадью и терпким табаком, дед с деревянным лицом и рубленными топором морщинами сидел сбоку, свесив ноги в пыльных кирзовых сапогах. Шарик радостно бежал рядом с телегой.
У плотины толпились и мычали коровы, щёлкал кнут и слышался бидонный говор баб.
На ходу дед перекинулся несколькими фразами с пастухом и, выехав в поле, ударил вожжами по бокам лошади, та недовольно фыркнула и пошла рысью.
Голова Паши торчала из овчины. Дед сказал ему, что они поехали на «дело», а вот на какое, он никак не мог понять, ведь все дела остались дома.
– Держись, Пашка! – крикнул дед. – Сейчас обрыв будем проезжать. Много здесь с пьяных глаз попадало повозок, а нам того не грозит. Эх… Маруся, аккуратнее, держи прямее!
По обе стороны Паша увидел глубокие овраги, его взгляд не ощутил дна – внизу гостевал густой туман.
– Ничё, я тут с закрытыми глазами проеду, да и Маруся моя наизусть всё знает! А там дальше Валькино болото. Девка такая была в старину, утопилась из-за того, что замуж родители силком хотели отдать, а она, значит, другого любила, и така любовь была, что водой не разольёшь, но отец её настаивал на другом женихе, партия ему та выгодна была, – разговорился дед.
Когда миновали плотину, дед сказал:
– Раньше, когда я был малым, здесь кишели волки и спасу от них не было. Тогда я с отцом ездил, и он всегда с собой ружьё брал. Ведь волки не раз на лошадь нападения делали, а то могли и на человека. Такие дела были. А я и сейчас по привычке его беру, оно под сеном у твоих ног лежит.
До этого Паша не мог догадаться, что ему всю дорогу мешает. Он наклонился и нащупал под соломой два холодных отверстия и отходящие от них вглубь трубки. И от этой тайны душа его затрепетала, будто у былого охотника.
В небе показался скопец, величаво раскинув крылья, он казался неподвижным.
– Мышкует, – сказал дед, – гордая птица, как орёл.
За плотиной ровными рядками ширилось поле подсолнечника, но шляпки отвернулись от проезжающих, ловя робкое тепло поднимающегося солнца.
Потом дорога свернула и схлопнулась в зарослях подсолнечника. Паше казалось, что конца и края нет этому полю, но вскоре он увидел посадки, а за ними и пасеку.
Шарик для приличия зарычал при виде четвероногого лохматого сторожа пасеки, но быстро разомлел и принялся вилять хвостом.
– Ох, мать их ети, встретились! – Услышав шум, вышел к гостям двоюродный брат деда Матвей.
Но как лучше называть этого заспанного пасечника: дедом или дядей, Паша ещё не определился.
– Слезай, малой, пойдём, мёдом угощу.
Они прокрались к вагончику мимо дрожащих ульев. Завизжал Шарик, который бросился под телегу и больше из-под неё не вылезал.
– Не боись, малой, они своих не кусают, – весело сказал дед Матвей, открывая дверь своего летнего жилища.
Внутри вагончика стоял синий воздух. В углу топорщился топчан, накрытый овчиной, рядом вешалка с тряпьём и кепкой. Буржуйка с набитым поленьями ртом медленно тлела, томя чёрный чайник. На полу от лёгкого сквозняка шелестела солома. У окна стоял столик, на нём под газетой подсыхал кусок хлеба, а рядом стояла глубокая тарелка, на которой Паша успел рассмотреть муху. Другая тарелка была накрыта крышкой от кастрюли.
Дед Матвей приподнял крышку, и Паша увидел пузырчатую янтарную вязь, в которой тонули первые лучи солнца, крылышки, ножки пчёл и кусочки перги.
Мальчик то опускал, то подымал небольшую деревянную ложку вверх, наблюдая, как мёд с неё тяжело стекает, образуя ещё больше пузырьков в пахучем и густом веществе, как к жёлтой нитке прилипает луч солнца, который пробивался сквозь мутное окно вагончика.
Дед достал из рюкзака несколько свёртков, часть из них он передал брату, а маленький, где лежали бабушкины оладьи, развернул и положил перед внуком.
Дед то и дело пил из стакана воду и почему‑то морщился, нарезая охотничьим ножом большие куски сала, Паша, поглядывая на него, тоже кривился, нехотя поедая оладьи с мёдом, но поел все.
– Ну, бывай, – попрощался дед с братом и дёрнул вожжами. Обиженный Шарик выскочил из-под телеги, но дорогой развеселился, поднимая стаи воробьёв с подсолнухов.
Раз Шарик испугал стаю куропаток, дед встрепенулся, нащупав под соломой ружьё, но поздно, птицы вихрем, со свистом сделали малый крюк и опустились неподалёку в поле.
– Ах ты, балбес Шарик, и от тебя толк есть, но извини, не успел я, – развеселился дед.
Показалось кукурузное поле, дед натянул вожжи и медленно заехал в посадки, скрыв в них телегу и лошадь.
– Вот оно, дело, о котором тебе говорил: будем воровать кукурузу, а потом траву скосим и забросаем её.
Дед достал косу, потрогал лезвие большим пальцем и принялся рубить растения. Потом он сложил кукурузу на телеге так, чтобы не свис за борт ни один лист.
– Пошла, пошла, Маруся, – дед, довольный уловом, поторапливал лошадь.
Паша, сидя на телеге, оторвал молодой початок, повозился с волосами и принялся хрустеть, потом очистил ещё один.
Доехали до балки. По высокой и густой траве Паше было трудно идти. Дед принялся косой проделывать тропинку.
– Этот овраг «пьянка» называется, – сказал он, вытирая пот со лба огрубевшей ладонью, – кто и когда его так назвал, до сих пор неизвестно. Гляди, вон там земляника, иди пока поковыряйся, а я ещё рядок – и грузить.
Густоту клевера, ромашек и васильков Пашка раздвигал ладонями, высматривая землянику, она уже сходила, но встречались ещё потемневшие, но ароматные плоды. Неожиданно мальчик наткнулся на гнездо с маленькими яйцами и пухом внутри, дотронулся до них аккуратно, погладил, а в небе над ним яростно бился жаворонок.
– Будя, – подытожил дед, – Пашка, иди, посажу тебя, смотри, держись.
Теперь дед лошадь не погонял, шла она мерно, даже грациозно, покачивая головой. Начинало припекать. Пространство бороздили осы, шмели и пчёлы, а жирные мухи явно летели с пира, запахло падалью. Дед наклонился с воза и увидел разложившуюся лису.
– Сама подохла иль убил кто? – спросил он вслух.
Махнув рукой, он задымил. Воз медленно переваливался с боку на бок, как корова, шедшая из стада домой, трава цеплялась за ветки кустарников, которые густо сплотились вдоль дороги, скрипели колёса и оглобли.
– Здесь раньше деревня была, – показал дед рукой, – видишь бугры, поросшие бурьяном, тута дома стояли, а вон там – забор ещё остался и колодец-журавль, действующий. Пойдём, Пашка, попьём заодно.
Солнце, отлипнув от кончиков деревьев, устремилось вверх, стало напекать русую макушку мальчика. Шарик, высунув язык, семенил рядом.
– Затянуло, одни жабы внутри, эко дело, – с досадой проговорил дед и выгоревшую фуражку прислонил к груди, как на похоронах. – Не удалось испить водицы, ну что ж, до села недолго осталось, поехали.
Дед, оторвал травинку, вставил её в рот и стал о чём‑то неразборчиво бормотать.
Паша вдруг подумал, что дед когда‑нибудь умрёт, а потом умрёт бабушка и он сам. Но самому не хотелось умирать, а старикам надо и необходимо, ведь умирают соседи-старики, и сосед-дед недавно умер, сто лет ходил, долго ходил, но умер.
Сидеть на возу Пашке понравилось, здесь хороший обзор и он выше деда, когда тот слезал с телеги и шёл рядом, то мальчик оказывался даже выше лошади, только вот страшновато покачивало из стороны в сторону.
Вдали блеснули крыши домов, и вновь вспыхнули подсолнухи, значит, скоро будет Валькино болото и страшная переправа по плотине, где и земли не видно. Но дед умело провёл лошадь, а Паша с опаской опять посмотрел в глубокий овраг, в котором после тумана показалась маленькая речушка. Поросшая камышом, она казалась змейкой.
Наконец‑то добрались до дома. Шарик, налакавшись воды, упал у крыльца, часто дыша, высунув мокрый язык. Дед снял внука с телеги, передавая его бабушке. Они отправились на летнюю кухню пить молоко с вареньем и оладьями. Варенье Пашке нравилось больше, чем мёд на пасеке, так он и сказал бабушке, но почему дед морщился от воды, ему никто не разъяснил.
После Паша прилёг на тахту, наблюдая, как бабушка крутится около стола с огурцами, готовя их к закрутке. А потом ему что‑то снилось, только он не запомнил. Дед, разгрузив телегу, пришёл пить холодное молоко, рубашка на нём была сырая, а с колючей бородки свисала капля.
