Кристина Денисенко
Был
Златоуст, отшепчи февралём от ненастных дум.
Пусть случится весна там, где гарью пропах туман.
Свет сочится сквозь голые клёны, а я иду,
Как по тонкому льду, ни оттуда и ни туда.
Воробьи окунаются в солнце, как в иордань.
Им неведомо, сколько минуло и лет, и зим.
Я же, раненный в душу в последнем бою солдат,
Понимаю, что выстрел, как оттепель, пропустил.
Воробьи не считают потерь. Я устал считать.
Воробьям что окопы, что поле, что в поле дым.
Им бы зёрнышко. Мне бы домой. Лечь в свою кровать.
Отоспаться и страшным бы сном обо всём забыть.
Штурм руин, канонаду, прицел и противный свист…
А на клёне, осколком под кожей, набух росток.
Воробей в камуфляже нескладен и неказист,
Но я чувствую сердцем, как он о весне поёт
Здесь, где вёсны сроднились с войной под густой набат,
Где окурок затушен о слёзы земли и сырой ковыль.
Златоуст, отшепчи… Я ещё не готов принять,
Что теперь я не есть, что теперь я был.
Я тебя храню
…Я неизменна. Хлебом не корми. Я буду просто греть.
Себе верна и в пир, и мир, и в рёв медведя и снаряда.
Я вхожа в каждый дом, в окоп, в силки и в поезда, в соцсеть…
Я девичья весна и красота в пустых глазах солдата.
Я в белом. Для одних мой позывной дрожит на ковылях,
Нечаянной слезой на тонких нитях выжженного края.
А для других я безымянная глава, и пух, и прах.
Я есть надежда, в оспинах, в бинтах, но я всегда живая.
Земле поверх открытых ран ручьями наложу жгуты.
Подснежники взойдут, как звёзды на едва остывшем небе.
Я медсестрой их положу рождённому в рубахе жить
В нелёгкий час, на тонкой грани между скепсисом и верой.
Я повела бы в бой, в последний путь, к обрыву над рекой,
Но буду просто греть лучами солнца тишину в ладонях.
И ты запустишь дрон, как птицу над окрестностью родной,
И вспомнишь мамины глаза, и сладкий аромат пионов.
Передохни, расслабь блуждающие нервы под бронёй.
Дыши теплом, смотри, как старый ясень тянется к восходу.
Я ненадолго встану белокрылой девой за спиной.
Пусть ни одна душа на оружейный выстрел не подходит.
Я неизменна. Я тебя храню от смерти, от простуд,
От горького порыва сквозняка и жалобной капели.
Смотри же, воду из следов солдатских птицы мира пьют
И хлеба ждут… А зрелищ не хотят. А зрелищ насмотрелись.
До как знать
Мне страшно принять, что сильнее не тот, кто не сдался в плен,
а тот, кого взяли живым умирать за таких, как мы,
за славную Родину, за бородинский батон на моём столе,
за россыпи звёзд, что над спинами спящих в обнимку крыш,
за мирное небо, что солнечным соком картинно стекает вниз
поить мою душу надеждой на встречу, не на авось…
Пусть смутное время непойманным вором уносит и сон, и жизнь,
приснись мне в гражданской рубашке под тенью родных берёз,
чьи платья – льняные холсты, на которых мазками чернеет боль,
а в косы вплетён недопетый ветрами мотив любви.
Я знаю, когда умирают моря, то на дне остаётся соль.
Когда умирают мечты, то чего тут греха таить,
не пахнет началом весны ни туманный февраль, ни промозглый март.
Я знаю, дороги назад замели пустота и снег,
что там, где кончается синее небо, идёт не на жизнь война,
ты только вернись, отведи от себя, словно порчу, смерть.
Я жду тебя дома, на маленькой кухне и в детской, и днём, и в ночь.
Я жду, как ждала самолёты во Внуково Пальма и год, и два…
И сколько ещё… утонет холодных рассветов в воде речной
до полной ротации войск, до свидания, до… как знать.
