Никита БРАГИН
СТАРИННЫМ ВОЛОКОМ
Август
Август осыпается искорками звёзд,
август плачет золотом, серебром смеётся,
от рассвета к полночи простирая мост
из тепла подсолнуха в темноту колодца.
Спит наш сад заброшенный, яблоки в траву
падают, румяные, некому собрать их.
Будущие горести вижу наяву,
словно улетаешь ты из моих объятий.
Утром будет холодно, заблестит роса,
словно слёзы горькие об ушедшем лете,
прозвенят прощальные птичьи голоса,
окропит дождём косым налетевший ветер.
Всё, что было налито, выпито до дна,
радость послевкусия возвышает душу,
счастьем ускользающим память пленена,
и тревожным шепотом повторяет – слушай!
Слушай голос времени, песню перемен,
слушай ритмы осени, дальний звон металла!
Впереди ни сторожа, ни замков, ни стен,
только даль широкая над закатом алым.
Да, я живу в неведомых мирах,
куда попасть я вовсе не планировал,
и здесь всё, что люблю я, просто прах,
лежащий на асфальте под кумирами.
Но, может быть, я оттого так смел?
Я подбираю звёзды и жемчужины
и фантазирую, что мой удел –
творить единственное из ненужного.
Я становлюсь немыслимо богат,
и у меня бренчат червонцы в рубище,
но здесь на них не выстроить палат;
лишь скинию и только в сердце любящем.
Всегда открыто для меня окно
из этой жизни к запредельной сущности,
но выбраться туда мне не дано
ни по закону, ни по воле случая.
И потому я попросту живу
свидетелем чудесного и чудного,
сплетённых в пестротканую канву
воздушно и легко перстами чуткими.
Творец, Ты дал мне всё, что я просил,
от муравы росистой и до радуги,
и золотая слёзка со стропил,
лишь захочу, мои ладони радует.
И пусть я скромен, и не знаменит,
и медленно иду старинным волоком –
зато я знаю, что во мне звенит
Твоим касаньем пробуждённый колокол.
То ли кто-то плачет над сырой землицей,
то ли это кедры стонут на ветру,
и на сердце тяжко, и всю ночь не спится –
как из бездны слышишь – вот сейчас умру…
Верно, здесь злодейство тёмное свершилось,
пропитала землю мёртвая вода,
и сомкнула цепи дьявольская сила,
и замки закрыла раз и навсегда.
Я не в силах слышать, но иду навстречу
по тропе медвежьей, тяжело дыша,
и всё ближе слышу, как из тьмы предвечной
ты ко мне взываешь, бедная душа.
Прилети мне к сердцу, я тебя утешу,
я тебя укрою от бесовских чар.
Только я не ангел – смертен я и грешен,
да ещё к тому же немощен и стар.
Но к тебе иду я, словно к покаянью,
данному мне свыше пред концом пути,
и со мной приходит слово состраданья,
звук любви и правды – тихое «прости».
Полёт во сне
Летаю во сне, словно мальчик, во сне летаю,
боюсь высоты, но жажду подняться выше,
туда, где в слезах дождя журавлиная стая
и где повседневный гомон уже не слышен.
Там властвуют сон и молчанье, и даже ветер
молчит, не найдя ни одной древесной кроны,
я в этой тиши лечу, свободен и светел,
и только душа поёт колокольным звоном.
Я падаю в небо, из глуби взлетая к выси,
и небо мне говорит, расставайся с миром,
оставь эту землю, где нет ни законов, ни истин,
где воздух кажется тонким и вязким илом.
А там, высоко, живёшь, не скорбя и не старясь,
на дивном острове, скрытом от «злых
и бескрылых»;
его окружает вечно голодный Солярис,
жаром пышут в его глубинах горнила.
Но сон охраняет остров, не пропуская
чудищ, которых рождает развратный разум.
Здесь только то, чем грезит душа простая –
сущность, открытая неискушённому глазу.
Ах, если бы так в нашем посмертии было –
младенческий сон на заре и желанье взлёта,
а там – дерзновенье души, обретающей силы,
и крылья, и зренье, и путь к лучезарным
высотам!
А мной овладевает ностальгия
по зелени росистой муравы
и по вьюнкам, чьи усики тугие
по стебелькам плетут живые швы.
Поодаль, на листе горячей жести,
искрится камень, солнцем обогрет,
и знаю я, что все родные вместе
и впереди вся жизнь, а смерти нет.
Книги
Есть книги-мотыльки, летящие на свет,
сгорающие в нём легко и торопливо.
Читаю их взахлёб, но толку в этом нет –
ни сердцу, ни уму не пригодится чтиво.
Есть книги-родники. Читаются легко,
и слово их светло, как дар земли родимой,
и веришь, что текут в них мёд и молоко,
и вечная любовь цветёт, неопалима.
Есть книги-небеса. Они открыты всем,
но грозен космос их и духом и глаголом.
Прочтя, осознаёшь – ты потрясён и нем,
как бедный пилигрим у Божьего престола.
И бездна предстаёт, безвидна и пуста,
но угольную тьму пронизывает пламя,
и жар его принять готовятся уста,
и колокольный звон плывёт над куполами.
Весенний день. Подтаявший сугроб,
осевший, но ещё хрустально-белый,
и лёгкий ниспадающий озноб,
и сгусток боли в горле онемелом.
Болезненной истомой опоён,
у сердца я любовь отогреваю,
пока червонцев щедрый миллион
на снег и лужи солнце проливает.
Пускай об этом сказано давно,
но повторить такое не зазорно –
весенний свет вливается в окно,
прозрачный, легкокрылый и просторный.
Минута счастья трепетно ждала,
и старость застеснялась и ушла.
