Картошка
Три дня войны
Мужественным жителям Курской области и воинам России посвящаю
Игорь ДОНСКОЙ
Игорь Валерьевич Бычихин (Игорь Донской) родился 1 мая 1964 года в хуторе Персиановском Ростовской области в казачьей семье.
В 1983 году окончил Новочеркасский строительный техникум. В настоящее время – военный пенсионер.
Писать начал в 2006 году в минском военном госпитале, после среднеазиатских командировок. Публиковался в журналах «Дон», «Александръ», альманахе «Гражданин», многих газетах.
День первый
Первая мина миномёта ещё где‑то страшно завыла высоко в небе, как дед схватил меня за руку и потащил в подвал… В убежище.
Он обстрелянный ещё по Афганистану… Сержант пехоты. За год войны – ни царапины.
Да я и сама уже сообразила – миномётный обстрел… Надо двор перебежать. Под летней кухней, по-нашему – флигелем, кирпичный подвал с железобетонными перекрытиями. Выдержит. Прячемся там часто, натренированные.
Разрыв. Где‑то за домом… А сверху уже вторая мина воет. Значит, обстрел, а не случайная мина.
Посередине двора дед упал на колени…
– Андрей! Ты что, ранен? – кинулась к нему.
Стоит на коленях и улыбается – держит на ладони большую картофелину, синеглазку.
Теперь я его дёрнула за шиворот, мол, беги в укрытие.
– Придурок, – кинула зло, – погибнуть можешь, а с добром не распрощаешься.
Картошка выпала из мешка. Мародёры с утра из подвала вытаскивали. Овощи, пару банок с салом, купорку овощей. Всё, что осталось за полгода голодной жизни. Всё, что не смогли вывезти, разбили прикладами… Чтобы, значит, никому… Все продукты сложили в броневик с фашистскими крестами.
– Ничего, бабка с дедкой! Вы ещё себе наживёте, Россия богатая… – Яйко, млеко, папир, аусвайс – нихт яйко – шиссен…
Как я поняла, они себя с солдатами той войны идентифицируют… В каких же они семьях родились?
Только забежали на лестницу подвала – ещё прилёт. Потом ещё несколько. Все – кучно в дом…
Строили всю жизнь. Сначала хату-самануху. Потом кирпичом обложили. Лет десять назад котёл отопления поставили, стены подняли, воду в дом провели – зажили по-человечески… Что ещё надо старикам, чтобы встретить старость?
В душе всё оборвалось.
Дед сел на кирпичные ступеньки и заплакал… Суставы рук и ног сорвал на стройке, всё сам, своими руками. А тут в один момент…
Взяла кружку солдатскую перед дверью. Как электричество пропало – там свечка и коробок спичек.
Тоненький огонёк осветил подвал. Вдвоём собрали доски из-под ларей, ящики, пустые мешки. Будем ждать.
Наверху идёт бой. Прилёты, автоматная стрельба. Потушили свечку, экономить надо, неизвестно, сколько просидим.
День второй
Под утро стало плохо…
Уровень сахара скаканул вверх. Натощак сидим, и воды нет, как и таблеток. С таблетками вообще напряжённо. Дома был запас на два месяца. И обезболивающих, и от диабета, и давления, и ревматоидного артрита. Был – сейчас почти пусто. Запасы закончились. Снизили потребление. Организм побуксовал, но делать нечего. Сначала пили по половине таблетки раз в день, потом по четвертушке…
Наверху бой не утихает…
Хуже всего с водой. Кушать не хочется, а жажда сильная.
На бетонном полу погреба небольшая лужа, с крыши капает. Зажгла на время свечу. Набрала примерно с литр – грязной воды. Процедила несколько раз через платок. Сделали по пару глотков. Надо экономить… Дед картошку грызёт…
Сидим в углу дальше. Холодно. Прижались к друг другу… Дед забываться стал – бредит…
К вечеру пришёл в себя.
– Нет больше сил терпеть. Пойду наверх схожу и воды принесу и таблеток. Да с кухни хлеба возьму, ты на днях пекла, осталась пара буханок…
Только открыл дверь и высунул голову, как дрон гранату сбросил. Мимо. Рядом ветка вишни старая, уж хотели спилить, а граната об верхушку – и взорвалась в стороне…
Дед клубком скатился вниз.
…Напугался. Сидит молча…
– Жаль, что старый. Лет бы тридцать назад я бы им показал… Меня душманы даже боялись.
Опять плачет… Да, изменился он к старости, и здорово. По молодости на кулаках дрался и ничего не боялся.
Я сидела молча, вспоминала недавние события – начало оккупации. Громыхало несколько дней. Потом танки и броневики пошли с фашистскими крестами. Вспомнила рассказы покойной мамы… Про ту войну. А дальше всё как у неё в рассказах…
Сначала пехота пришла. Вытащили во двор – фотографироваться… Разговаривают по-русски, хоть и со странным выговором… Гакают…
«Мы, – говорят, – ваши освободители…» Ну и на правах освободителей переселили нас из дома во флигель, переловили всех кур и уток и устроили пьянку… Правда, сильно не безобразничали… На третьи сутки ушли…
И собаку, Трезора, не тронули… Мы его к корове, Марте, в сарай спрятали… Он умный, даже не лаял…
А через месяц пришёл какой‑то батальон нацистский. Первым делом Трезора застрелили. Мол, гавкает много.
Дед попытался заступиться, и ему прикладом в голову… Провели обыск, забрали всё ценное. И разговаривали уже исключительно на мове. А несколько чернявых – вообще на нерусском… Наёмники, наверно.
Незадолго перед уходом зарубили Марту. И, как положено, устроили дикую пьянку. Понаехало их много… на нескольких броневиках… Половину огорода картошки выкопали. Деда заставили мешки таскать – весело им было…
Тут и нам досталось.
И на виселицу затаскивали с табличкой на груди «Русский партизанен», и били сильно. Всё фотографировали и ржали…
Серёжки сорвали прямо с ушей. Больно и стыдно.
Вслед за ними пришли какие‑то гражданские. Утащили на тросе наши старые «Жигули», разграбили всё что можно. Дед, наученный горьким опытом, даже не встревал. Убьют – и вся недолга.
Потом их органы приезжали пару раз. Опрашивали всё. Кто по имени, где, мол, дети и внуки? Кто из родственников служит?
Так, с воспоминаниями, ночь и просидели. Рано утром принялись доедать половину той картошки, что дед подобрал… Откусывали понемножку и беззубыми дёснами как‑то пытались размельчить… Зубные протезы‑то в доме остались, в стакане…
День третий
Холодно. С потолка, с разбитой крыши вода закапала. Значит, солнце припекает, лёд тает или дождь пошёл… В темноте же сидим.
Деду стало хуже. Сидит в углу, зубами трясёт…
Опять стрельба интенсивная началась. Прошли на запад несколько тяжёлых броневиков на гусеницах. Несколько сильных взрывов. Весь подвал трясётся…
Потом топот и сверху крик:
– Есть кто живой?
Я крикнула, что гражданские люди…
Сверху что‑то тяжёлое ударилось об стену и покатилось вниз по кирпичным ступенькам…
Вжались в пол… Тишина… Через полчаса выглянули. Граната лежит прямо перед нами. Дед говорит:
– Это натовская. Я такие у наёмников видел, когда они Марту резали, сволочи…
После обеда стрельба потихоньку стихла. Точнее, на окраину переместилась.
Опять двери на входе распахнулись. Весеннее солнце ударило лучами в тёмный подвал. Опять вжались в бетонный пол…
– Граждане! Есть кто живой? Вылезайте, мы свои!
Твёрдое русское «г», и голос не злой. Обрадовались.
Боец спустился вниз. Забрал наверх гранату, помог выбраться.
Дом разбит полностью. Одни стены остались. Возле ворот два трупа оккупантов… С синими полосками на каске и коленках… Чуть дальше по улице – сожжённый броневик. С фашистскими крестами. Как в кинохронике той войны…
Товарищи бойца принесли воды и сухой паёк.
– Кушайте. Только потихоньку, желудок с голоду сведёт…
Доложил своим:
– Нашли двух стариков в подвале. Истощены сильно, но не ранены. Докторов к ним – и забирайте скорей. Обстановка сложная… – Нам сказал: – Вы сильно по двору не ходите и трупы не трогайте – всё заминировано. И на небо смотрите – «птичек» много. Осторожно. А мы дальше.
Осмотрели разбитый дом… С болью сердца.
Что поразило дальше? Через разбитое окно видно, как в доме икона висит на стене. Низ обожжён огнём, стекло разбито, и огромный осколок застрял в лике Богоматери… Она нас, грешных, собой прикрыла…
Так и сидели перед двором на лавочке и плакали… На запад шли войска. Улыбались…
Даже пытались грызть галеты из пайка. Кушать сильно хотелось… Все войну пережили… Сейчас всё наладится…
Эпилог
А какой он может быть на войне?..
Звонок телефона ворвался, как всегда, неожиданно, ночью.
Со страшным известием – Серёгу убили… Он волонтёром работал. Водителем на «Газели». Стариков из приграничья эвакуировали… И дрон прилетел… Ударил.
Несмотря на красный крест на крыше. Машину в клочья… Старики тяжёлые, деду ногу ампутировали…
Фельдшер контуженный.
А Серёга – сразу…
