Кристина ДЕНИСЕНКО

Я и комод

В меня вливается лунный свет,
пробуждает стены,
рисует карты
на холодном полу.

Я куб,
который сдают посуточно.
Я палуба
затонувшего времени.
Пространство.
С комодом и кроватью,
с видом на сосны
и натянутые верёвки с бельём.

Жильцы пахли солнцем и пантенолом,
проливали кофе,
забывали в комоде книги.

Комод грезит набережной.
Давно не лакированный,
без антикварных ручек.
Перекрашен в матово-белый,
но внутри та же тоска.

Вчера в нём оставили «Войну и мир».
Студентка читала на подоконнике,
плакала в углу у батареи.
Я до рассвета удерживала плед
на худеньких плечах.
Её парень исчез.
Он командир взвода БПЛА.

Новый жилец не включает ночник.
Он скачет на одной ноге
от кровати к окну, от окна к комоду.
Говорит по видеосвязи
что-то про сосны, море,
про ранение…
Кладёт в комод военный билет
и мыло с горной лавандой.
Он хотел бы забыть в комоде вчера,
а забудет таблетки от фантомной боли.
Комод помнит все руки,
которые его открывали.
С кольцами и без.
Нежные и с шершавыми заусеницами.

Мы молчим об одном.
Два маяка,
оставшиеся на берегу.
Два конвейера людских судеб.

Растаял сон в лучах тоскующей весны

Растаял сон в лучах тоскующей весны
по яблоням у дома в суковатых ветках,
по лавке из ореха, где по выходным
я наряжала кукол в платья из цветов
и кухонных салфеток.

Сиреневый рассвет в холодных облаках
кладёт в ладони небо тонкими слоями.
Я вижу город, а душа – цветущий сад,
родную улицу и перелётных птиц
над чистыми полями.

На козырьке балконном сеет тишину
кисейный ветер в ореоле свежей мяты.
Мне на работу надо, а душе – нырнуть,
как в море с пирса, в соты солнечных лучей
из незастеленной кровати.

Пока на крышах дозревает тихий свет
и кот о ножку стула трётся рыжей шерстью,
я убеждаюсь в энный раз, что лучше нет
мгновений по утрам, когда моя душа
уходит в память детства.

А мне бы вишен…

В портовых доках постепенно тает лёд.
О трос лебёдки солнце зацепилось нитью.
Закат по бочке из-под скумбрии течёт,
Боясь пустого ненароком не обидеть.

Полярный день в плацкарте кажется длинней.
В ладони охра сопок просится сквозь стёкла.
А мне бы вишен в них с раскидистых ветвей
И оказаться у родительского дома,

Где мелом белена кора в густом саду,
Где майская краса доверчивостью слепит,
Но в ореоле ржавой пыли я сойду
В промзоне с кранами до северного неба.

Над цехом выкатится яблоком луна.
И где-то далеко она же упадёт за склоном
В краю родном и тихом, где я родилась,
В краю, надёжно в сердце сбережённом.

Майская гроза свежа

Я оставалась между слов и тишины.
Была не зёрнами, а коркой от граната.
Водой, в которую лета погружены,
и небом на краю обрыва розоватым.

Я помню сумерки в фиалковой фате,
пространство вне домов, вне полусонных улиц,
ты целовал мне щёки сквозь сиротство дней,
как тополя в пуху стыдливо отвернулись.

Один момент, и майская гроза свежа,
и я листаю время, словно ветер книгу,
в тот день, где на край света хочется бежать,
чтоб просто поскорей тебя увидеть.

Заметает следы осень жёлтым шёлком

Заметает следы осень жёлтым шёлком.
От порога до марева только горечь.
То не птица на ветке кленовой смолкла,
то утих зов нездешней тоски по морю.

Чем запомнилось лето пустой скамейке?
Знойным солнцем и небом бездонно-ясным.
И скамейки, и люди всегда стареют
только с виду. В душе медоносит август.

В сентябрях я прощаюсь с луной и солнцем,
словно всё доживает последний фокус.
Говорят, там, где тонко, то там и рвётся,
и ведут все дороги не в Рим, а к Богу.

А была ли я честной сама с собою,
мне расскажет вода в почерневшей луже,
и посмотрят мне в душу родные окна,
и охватит на миг изнутри удушье.

Проплывёт облаками над крышей детство.
Осень краски сгущает и ранит тленом.
Не могу на ушедшее насмотреться…
Для меня то, что в памяти, драгоценно.

Фазан

А помнишь – я говорила, ко мне приходил
фазан?
С восходом, когда облепиховый куст умывался
маем,
тюльпаны молчали и небо рассветное
на плечах
расшитым платком теребили, ветрам
фронтовым кивая.

Фазан у подножья бетонной горы высотой
в ольху
искал пауков и улиток на стеблях пастушьей
сумки,
и шли фазанята по свежим следам к моему
окну,
бежавшие из лесу, занятого танками в полдень
гулкий.
В тылу, как ты знаешь, и тише, и город как
будто жив,
пустые дома обрастают плющом и целуют
зори.
Когда ты вернёшься, увидишь здесь столько
красивых птиц…
Они тишину вместе с хлебом клюют у меня
с ладоней.

Сегодня фазан очень долго смотрел на сирень
и пел.
Ему не хватает деревьев, как мне твоих глаз
и мира.
Горят птичьи гнёзда под небом родных земель,
под небом, где ты незаметно вырос.

Поле

За ручьём, за незримой межою – иней,
за инеем – поле.
Разноцветие трав пролежавшим до ясного мая
минам
тихо шепчет на грустном наречии
о материнской боли,
только вслушайся. Маки роняют на землю
слезу невинно,
и заря обжигает их влажные щёки огнём
холодным.

За ручей не пройти. Не пускает вода, облака
и птицы.
Степь седа ковылём, полыньёй… А была ли она
зелёной?
Я забыла, как в детстве бежала туда, где заря
струится,
за хрустальной, как брошь, стрекозой босиком
по коврам плетёным.
И не ведом ни страх, ни свинцовые тучи…
Светло и чисто.

А теперь ни тропы, ни стрекоз… Будто пепел
над полем иней.
Не такое, как в сказках, – хлебнуло широким
окопом горя.
Журавли пролетают над ним высоко, и тоской
дождливой
разливается небо, и я родником разливаюсь
чёрным
и стою между полем и Господом
прифронтовою ивой.
В единый рассвет

Мы – я и осина, берёза и клён… едины.
Нам ли делить облака, свет луны и созвездий
бусы,
берег в тумане, холмы до небес, в горизонт
равнины…
Корни сплелись в неделимость, в союз,
в неразрывный узел.
Корни – ладони, объятия, нежность, любовь
и сила.
Если мне страшно – другой за версту от испуга
вздрогнет.
Ветер ли, молния в сердце, пожар… и такое было…
Мы оживали в единый рассвет от густых
ожогов.

Если сосед засыхает, казалось бы, больше неба,
я же делюсь щедро влагой, ведь он мне родной
до боли.
Нас породнил общий мох на сплетённой коре
и белки.
Белкам что клён, что берёза –
всё лес, всё гнездо, всё дупло, всё своё, родное.

Я не про дождь

Сегодня майская гроза неблагосклонна
к звёздам.
Огнями восковых свечей они задуты перед
бурей,
кнут молнии стегает вымокшую тьму
по рёбрам,
но это ли беда? От майской ночи точно
не убудет.

Она зажжётся светом тысячи лампад ещё не раз.
Беда случается всегда нежданно и некстати.
Я не про дождь. Я про железных птиц, которые
кружась
влетают в окна и садятся на краю кровати
отнюдь не петь, не говорить, а забирать
последний вдох…
Про чей-то голос под бетоном рухнувших
конструкций.

Про хрупкий мир. Про «нет войне». Про СВО.
Про матерей, чьи дети больше не проснутся.

Не это ли беда?
Сегодня – на мир

Не ставшая нитью, лучами, магической
пряжей, светом,
Она оборвалась полуденным криком далёкой
чайки.
Мне море бездонной пучиной смотрело в глаза
сквозь лето,
Фрагменты из жизни флотилией грёз
на волнах качая.

А я то цеплялась за воздух, то спицей ловила
время,
Как будто из времени можно связать перепутье
счастья.
В лицо – южный бриз, а на клавиши сердца
туманом бледным
Расстелена осень, и форте играет минор всё
чаще.

Печаль – не болезнь, а гнетущее чувство
туманных терций.
Таврида – мой лекарь, мой батюшка в синей
сутане моря,
К тебе возвращаюсь со спицами, чтобы связать
надежду,
Сегодня – на мир… Чтобы люди не знали войны
и горя.