О странностях любви Александр Блок

Татьяна Осинцева

Александр Блок – великий русский поэт, мистик и символист, жил на перекрёстке трёх профессорских семей и в роковые времена трёх революций.
Вот это всё вплелось в его натальную карту образами умной силы, нездешнего мира, русской природы, страсти, театра и редкого литературного таланта писать стихи «без швов».
Вся странность любви Блока в том, что он ни с кем не соединялся. А, точнее, не смешивался. Он был строго индивидуален.
Конечно, приносил ей жертвы – в любви без этого нельзя, но оставался «сам по себе».
А соединялся он только с тонкими мирами, слышал, визионерствовал и жил в предощущениях, которые знал заранее. Мог и ошибаться, конечно. Или обморочиваться.
Его внутреннее устройство – невероятно сложное.
Блок – настоящая симфония. Малер своего рода.
И вся любовь его – сплошная метафизика.
То, что там носились поэтические образы Прекрасной Дамы и Незнакомки, не случайность.
Любовь Дмитриевна, конечно, присутствовала, но мучительно и неразделённо для неё. Он не любил её до такой степени, что даже не писал об этом, да и не спал с ней. Это называлось «духовный брак». Морок и больше ничего.
Возможно, что большой его любовью был Андрей Белый, который был гением, о чём говорил даже такой выдающийся человек, как о. Павел Флоренский.
Это была кармическая связь, судьбоносная, резонирующая. И разрушительная. Они обожали друг друга, как институтки. Само по себе любить такого человека, как Белый, уже было большой странностью. Но – факт личной биографии. И весьма драгоценный. После расставания они никак не касались этой мучительной связи. Другие бы слюнями изошли от воспоминаний, но Блок – кремень, комильфо, а Белый – эльф, серебряный ангел. Один – по нисходящей, другой – ввысь.
…Блок никогда не доводил отношения до пика. Просто уходил. Просто бродил там, где никто не знал, лишь бы не трогали.
И конечно, предпочитал не живого человека, а его образ. Безопасней и можно придумать выразительность.
Потому в нём была театральность.
Кармен-­Дельмас… А ведь она была серьёзно увлечена им!
А актриса Волохова – красавица! Сплошная страстность.
А Любовь Дмитриевна, скандирующая перед революционной толпой «Двенадцать»! (Бедная, бедная! Ни вкуса, ни цвета, ни запаха!)
Вся его драматургия – искусственная и вычурная.
Для Блока с его вкусом – это какой‑то вульгарный сон и… возмездие (поэма, посвящённая отцу).
Но! Самой большой его любовью был Петербург.
Упоительной! Потому что он всех, кому доверял, водил с собой «за Петербургом» по «своим путям» и мечтал о завещанном даре «встреч». Ничего личного, одни символы!
Потому что только те, кто на Пути, могут рассчитывать на Встречу.
А встречу обязательно с Великой Женственностью. Великая «соловьёвская» идея.
Вот ведь придумали! «А счастье было так близко, так возможно!»
Был в щите Твой лик нерукотворный
Светел навсегда.

Но как‑то так вышло, что профессорский внук попал в жернова истории. Или выпал из времени, что ближе к истине.
И прекрасные женщины, которым он посвящал стихи, стали бессмертными благодаря строчкам восторгов, а всё это было далеко от жизни.
Истинная жизнь Блока была не в них. Его амплуа – рыцарь-­монах.
Потому что, повторюсь, Блок и есть «ночь, улица, фонарь, аптека». И перекрёсток.
И соблазнённый т. н. «музыкой революции».
Он предчувствовал её и хотел. Так и писал «Двенадцать»:

Революцьонный держите шаг!
Неугомонный не дремлет враг!
Товарищ, винтовку держи, не трусь!
Пальнём-ка пулей в Святую Русь –

В кондовую,
В избяную,
В толстозадую!

Эх, эх, без креста!

<…>

…И идут без имени святого
Все двенадцать – вдаль.
Ко всему готовы,
Ничего не жаль…

Но самое страшное: «Ветер. На всём белом свете…»
«Двенадцать» – грандиозная поэма, переворот сознания, она отразила тектонический разлом мира. И это никуда не делось! Оно с нами.
И он в этом ужасе участвовал и был рад (или страдал? – один же корень!) свидетельствовать об этом.
Вот как раз работая секретарём в ЧК по делам Временного правительства, он хоть и не принимал участия в «казнить-­помиловать», но прикасался к судьбам людей, стоящих «на краю». И там никакой музыки революции не было, а стоял скрежет зубовный от страха и боли.
И эта бедная Вырубова, которую он допрашивал, а потом комментировал допрос – ах, как нерыцарски комментировал!
А вот и Встреча!
«Когда вы стоите на моём пути, такая живая, такая красивая…»
И это была Елена Кузьмина-­Караваева. Такая красивая, прошедшая свой крестный путь до самой печи концлагеря. Мать Мария, святой человек.
Он её не узнал просто. Её жертвенной любви.
Зато те евреи, которым она выдавала фальшивые справки о крещении, её узнавали как родную и спасительницу.
Но всё равно и ей крылья обломало.
Революция не щадит своих детей.
А когда разорили его дом в Шахматово, он сказал, что «так и надо нам».
Как же надо не любить себя после таких слов.
Но всё равно сердцу без любви трудно было выжить. Особенно в голоде и разрухе. В очереди за селёдкой.
Оскудение любви – последняя стадия, когда отпускаются уздцы жизни. Тогда приходится уходить. Или умирать.
Но вот пишет же он «На Куликовом поле»:

О, Русь моя! Жена моя! До боли
Нам ясен долгий путь!

«Нам» – то есть «мы», а «мы» – значит вместе, а не «он» и «она» в отдельности и сами по себе.
Русь – его настоящая жена. Это не поэтический образ. В стихах такого порядка и градуса поэт пророчествует.
А негасимая любовь – всегда небесная и потому недовоплощённая.
Т. е. она нуждается только в энергиях духа, в творческих энергиях.
И она не призрак, не сон, а реальное видение Всадника, спешащего освободить Деву от драконового плена бескорыстно. То есть никаких наград.
Вопрос странности такой любви – по ту сторону любви, в выходе за всякую «двой­ственность», в которой соединение возможно и необходимо.
А у него – невозможно и не нужно.
Нерешаемая задача. Жизнь, закончившаяся в 41 год, нерешаемая задача.
Но Блок всегда занимался только такими задачами. И он посетил, по словам Тютчева, «сей мир в его минуты роковые».
И да, «его призвали всеблагие, как небожителя, на пир».
При этом Любовь Дмитриевна остроумно замечала: кормят ли там?
Да, пил и грешил «бесстыдно, непробудно», был равнодушен к жене и матери, а с другой стороны, давал деньги Белому, когда тот был совершенно нищ и нуждался.
Да, «пройти сторонкой в Божий храм»… и «поцеловать столетний, бедный и зацелованный оклад».
Блок знал духовный мир, знал и церковный мир со «свечечками и вербочками» и потому к концу жизни, о котором он и не догадывался, ненавидел свою поэму «Двенадцать».
Перед смертью уже кричал: сожгли ли книги?! Все?
Это была им проклятая вещь. Ночная.
А ведь была ещё у него «утренняя звезда».
И это была она…

Да, и такой, моя Россия,
Ты всех краёв дороже мне.