Остров

Никита БРАГИН

От раннего детства и до нынешних далеко не молодых уже дней Арктика владела моей душой, и, если даже это не было повседневным мечтанием, всё равно в любой момент я готов был отозваться и повернуться к северу, словно капитан Гаттерас из романа Жюля Верна. Избрав профессию геолога, я обрёл уверенность в том, что Арктика рано или поздно меня примет. В итоге, несмотря на провальные 90‑е годы, когда даже скромный выезд недели на три куда‑нибудь на юг Приморского края представлялся трудной задачей, я смог побывать на севере в течение нескольких полевых сезонов. Венцом всего этого стала экспедиция на остров Котельный в 2006 году.

Котельный, самый крупный из архипелага Новосибирских островов, расположенного между морем Лаптевых и Восточно-­Сибирским морем, нашёл уже своё место в художественной литературе. В романе Владимира Афанасьевича Обручева «Земля Санникова» остров Котельный – промежуточный пункт маршрута экспедиции, шедшей на север в поисках таинственной земли, увиденной ещё в 1810 году промышленником Санниковым. Кстати, сам Котельный открыли не географы, не военные моряки, не путешественники, а простые люди, добывавшие пушнину, что в течение многих веков была главным экспортным товаром России. Именно благодаря пушнине была освоена Сибирь, в погоне за соболиными шкурками русские прошли всю тайгу вплоть до тихоокеанских берегов. На Крайнем Севере, в тундре, соболь и горностай не водятся, но там зато присутствует песец, чей зимний мех белее чистейшего снега и воистину достоин княжеских одеяний.
Драгоценные меха, имевшие в Западной Европе церемониальное значение, были не менее сильным двигателем географических открытий, чем прославленные пряности южных стран. Но Север был куда менее доступен, чем Индия. Предпринимавшиеся европейцами морские экспедиции терпели неудачи и нередко заканчивались трагически. Сухопутными направлениями смогли овладеть казаки. Те из них, что промышляли песцовым мехом, отважно пускались на север по льдам, следуя по пути птиц, летевших весной к островным гнездовьям. Как видите, казаки шли к неоткрытым островам не вслепую.
В XVIII веке были последовательно открыты Большой Ляховский, Малый Ляховский и Котельный, причём последний остров получил своё наименование благодаря медному котлу, оставленному на берегу группой промышленников, которые, по-видимому, первыми достигли острова, но затем, вероятно, погибли. На старинных картах обозначен участок побережья, место, где был найден котёл, а немного в стороне – устье реки, «где водится царская рыба-зубатка», а по-нашему, арктический голец.
Впоследствии казаки, а также якутские охотники регулярно посещали остров Котельный. В начале ХХ века остров стал объектом капитального научного исследования, когда барон Эдуард фон Толль предпринял знаменитую экспедицию. Последний полевой сезон закончился трагически: фон Толль пытался пробиться возможно дальше на север, достиг острова Беннетта, Землю Санникова не обнаружил и погиб вместе с астрономом Зеебергом и двумя охотниками-­якутами в чёрной полярной ночи при попытке уйти с острова Беннетта на юг, к материку. На следующий год Александр Колчак организовал спасательную экспедицию, достиг Котельного, а оттуда ценой неимоверных усилий добрался через льды на вельботе до острова Беннетта, где обнаружил склад с геологическими коллекциями и последней запиской барона, сообщавшего об уходе с острова на юг…
А дальше была экспедиция Бориса Вилькицкого, что впервые, пусть и в несколько навигаций, прошла Северный морской путь. Остров Котельный был, впрочем, лишь одним из второстепенных пунктов плавания ледоколов «Таймыр» и «Вайгач». Детальное изучение Котельного возобновилось лишь в 30‑х годах, когда там были созданы постоянно действующие полярные станции, одна на северо-­западном побережье, другая на южной оконечности острова. А потом были и научные экспедиции, три из них геологические: в середине 50‑х и в начале 70‑х годов их провёл ленинградский институт геологии Арктики, а в середине 80‑х – трест «Аэрогеология». Таким образом, экспедиция, в которой я участвовал, была по счёту пятой геологической на Котельном (первой надо считать ту, что предпринял барон фон Толль).
Впрочем, не буду рассказывать здесь о своих научных достижениях – они зафиксированы в международных научных журналах, цитируются и используются учёными. Я хочу передать чисто человеческие впечатления и эмоции от встречи с этой природой, впечатления непосредственные, не связанные прямо с работой, идущие больше от сердца, чем от ума. Начать следует с отправной точки экспедиции.
Это было Дягилево, база ВКС России в Рязанской области. Туда мы прибыли из Москвы поздним вечером 21 июня 2006 года, остановились на ночлег. Нас поселили в гарнизонной гостинице. Утром 22 июня я проснулся примерно в пять часов, было уже совсем светло, и хорошо слышно было, как дежурный солдат подметал асфальтовую дорожку возле гостиницы. Пронзительное чувство – а ведь вот так же точно было и ранним утром этого дня в сорок первом году!
Нас отвезли на аэродром, где во множестве стояли транспортные Ил‑76 и грозные бомбардировщики Ту‑95. Набирал силу прекрасный летний день, вся краса средней полосы России, цветочная и медвяная, травяная и небесная, плыла в глазах, омаривала нарастающим солнечным жаром и ласкала тёплым ветром. Порхали бабочки и жужжали пчёлы, и казалось, что Россия, прощаясь, дарила в дорогу частицу своей красы, своего духа, словно желая уберечь от встречи с прекрасной, но безжалостной Арктикой.
А дальше был долгий полёт, завершившийся в посёлке Тикси на берегу моря Лаптевых. Стоит посёлок на голых каменистых сопках, кругом снега и снега, повсюду холод и пронизывающий ветер – режущий контраст с Рязанской областью. Но воздух чистый, как молодое вино, светлое, распахнутое на все четыре стороны небо и не сравнимое ни с чем чувство края света, за которым только пустота, кромешная, запредельная.
На Севере начинаешь жить по-другому. Принимаешь какой‑то совершенно иной, незнакомый и новый для тебя modus vivendi, следуешь ему послушно, ещё не осознавая, но предчувствуя скорое образование неких новых сущностей в тебе и рядом с тобой. И ты уже не такой, каким был ещё недавно в Москве. Даже сны становятся другими, странными, иногда сюрреалистическими, трудно объяснимыми. Мне в Тикси через пару дней после приезда снилось, что летаю… В пятьдесят лет летаю во сне и так же, как в детстве и юности, чувствую восторг высоты, стремительно сменяющийся страхом падения.
Вдобавок наступает какая‑то странная инверсия. У себя мы побаиваемся северного ветра, несущего непогоду, ждём южного. А на северах южный, увы, худший ветер. Потянуло с юга в Тикси, но вслед за дыханием лиственничной тайги зарядил обильный и нудный дождь. А как с севера повеет, жди солнышка, оно хоть немного погреет сквозь вечный холод.
И всё‑таки не забываем, что это лето, июль на носу, курортный сезон в разгаре. А у нас ещё сугробы не дотаяли, в морских заливах лёд стоит и холодно, не позагораешь. И главное, предстоит лететь ещё дальше, в объятия Арктики.
Вертолёт Ми‑8, загруженный и под завязку заправленный, запускает винты, всё начинает дрожать, вибрировать сильнее, сильнее, и когда тебе начинает казаться, что машина вот-вот развалится, происходит отрыв и плавный взлёт. Внизу плывёт исчерченная вездеходными колеями тундра. Ещё немного – и вот море.
Да, но собственно моря и не видно, только льды, льды, льды с грядами торосов до самого горизонта, лёд уже далеко не девственно-­белый, каким мы его привыкли представлять, он серый, грязно-­желтоватый, неприятного вида. Лёд изрядно подтаял, местами на его поверхности огромные лужи, и понятно, что скоро этот покров распадётся на отдельные льдины. А мы всё летим, низко, так что острые выступы торосов отлично различимы.
Наконец после долгого полёта – земля! Но это ещё не Котельный, это остров Столбовой, где у нас промежуточная посадка. Нас встречает ржаво-­бурая тундра, по которой разбросаны выбеленные временем рога северных оленей. И необычайно голо всё вокруг…
Посадка и снова взлёт, как в одной старой песне, полюбившейся геологам. И опять море, скованное льдом. Но теперь перелёт короче – вон, впереди темнеют береговые обрывы Котельного. А здесь тундра ещё суровей, она тёмно-­бурая, как умбра. Мы всё летим, нам надо достичь центральной части острова. Под нами слияние двух вздувшихся рек, это Туор-­Юрях впадает в Балыктах. Тёмные воды Туор-­Юряха бурно идут вдоль чёрных мрачных обрывов.
Следуем дальше, вверх по течению реки Балыктах. Всё та же тундра, но вот что‑то новое, чёрные как тушь пятна и полосы земли, которая здесь вроде бы не должна быть такой. А, так это уголь! Балыктахское месторождение каменного угля, где‑то пятьдесят тысяч тонн запасов. Здесь будет наш лагерь, здесь нам жить больше двух месяцев, такие перспективы.
Всё это стало ещё более отчётливым, когда был разгружен вертолёт, когда он взревел, раскручивая винты, а мы своими телами прижали что есть силы брезент, которым было накрыто наше снаряжение и продовольствие. Но вот вертолёт поднялся и пошёл на юг, а я успел сделать прощальный снимок. Мы теперь остались одни, кругом никого, ближайшие люди на полярной станции в нескольких десятках километров к северо-­западу.
Впрочем, геологу с хорошим полевым стажем не привыкать к этому. Больше того, вынужденный отрыв от цивилизации с её телевидением, часами пик в транспорте, магазинами, деньгами, телефонными звонками и интернетом восполняет равновесие души и возвращает краски поблёкшему в суете миру. Кроме того, сам мир вдруг становится невероятно огромным, как расширяющаяся Вселенная, как облако гигантского взрыва. Сам же становишься мал, и не столь большой по географическим меркам остров Котельный представляется необъятным.
Неудивительно, ведь вокруг необозримое, бесконечное и однообразное пространство арктической тундры. Это безлесная голая равнина, на которой возвышаются сотни байджерахов – бугров морозного вспучивания грунта, достигающих двух-трёх метров в высоту. Такие бугры первыми исследователями этих краёв были приняты за курганы, их раскапывали, но, конечно, ничего не нашли. А по равнине этой текут извилистые реки, сейчас они бурные, идёт паводок, местами ещё плывут последние льдины, вода в реках мутная – наберёшь ведро и потом отстаиваешь, пока муть не опустится на дно.
На горизонте возвышаются низкие пологие холмы. Они сложены известняками, склоны их покрыты мелкой каменной щебёнкой, скальных выходов почти нет – они давно разрушены морозным выветриванием. Небо затянуто серыми, непрерывно ползущими облаками, но дождя нет, лишь иногда идёт мелкая морось. Холодно, плюс два, плюс три. Поставленную только что палатку пошатывает и трясёт ветер. Странное ощущение холода и неуюта, сочетающееся со вскипающим в душе освобождением. Несмотря на прорву повседневных забот, глаз успевает замечать лемминга в рыжеватой шкурке, поблёскивающего глазками-­ягодками, чахлые кустики зацветающей полярной ивы, робко стелющиеся по земле среди пёстрых лишайников, стаи птиц, летящих к своим гнездовьям, только что освободившимся от снега…
На склонах долины реки Балыктах снега ещё много, целые сугробы. И он совершенно чистый, в резком контрасте с выступающим из-под него пластом каменного угля. В один из дней облака рассеиваются, становится ясно, и солнце прогревает тундру. Снег тает, по глине и углю текут ручьи. Река между тем понемногу спадает, оставляя на пойме куски льда более чем полуметровой толщины. Лёд сияет на солнце, и видно, что он распадается на длинные копьевидные кристаллы, они звенят, отделяясь от льдины и падая на тундровый мох. В глубине льдин таится морозная синева такого тона, каким не обладают ни море, ни даже небо; чарующе-­прекрасный, он вместе с тем мертвенно-­холоден.
Птиц всё больше. К поморникам, похожим на мелких чаек, присоединяются разные утки и два вида куликов – один поменьше, очень красивый, с оранжево-­розовой грудкой и такой же шапочкой на головке, и другой, покрупнее, серый с крапинами. В маршрутах попадаются белые куропатки, изредка можно видеть серебристую чайку. Природа оживает, растительность тундры начинает цвести. И хотя день летнего солнцестояния уже позади, здесь царствует полярный день, который продлится до середины августа.
Растения спешат – как только стает снег, они распрямляются и расцветают. Снежник тает дальше, и начинают цвести следующие, так что можно видеть на небольшом расстоянии друг от друга ещё не распустившиеся и уже отцветшие растения; они ловят каждый миг, спеша принести семена до наступления ледяного мрака. У животных то же самое. Леммингов в этом году крайне мало, и в тундре то и дело видишь белое пятнышко – очередной погибший от бескормицы песец.
Как‑то за полночь выглядываю из палатки и вижу песца, тощего, облезлого, выискивающего съестное. Пришёл, бедолага, на запах, кормится, ищет всё, что можно съесть, вплоть до тряпочки, которой оттирали сковороду. И уже не боится, не убегает, завидев человека; напротив, понимая, что его не пытаются поймать и убить, с некоторой опаской, косясь, продолжает свои поиски. Вот она, жажда жизни в самом правдивом своём обличье.
Быстротечное арктическое лето уже наполовину прошло, паводок спал, тундра частично обсохла, а многочисленные болота протаяли. Оттаивает и мерзлота, оплывают и обваливаются рыхлые речные обрывы. А река вымывает из них кости. Останки животных мамонтовой фауны. Чаще всего это кости первобытных лошадей, затем мамонтов, остальные попадаются реже. Однажды нашёл рог овцебыка, хорошо узнаваемый. А как‑то на пойме заметил обросший мхом и наполовину превратившийся в тундровую кочку зуб мамонта.
Мамонтовая фауна стала ещё в давние времена причиной появления ещё одной группы промысловиков – собирателей мамонтовой кости. Они и сейчас добираются на острова и в течение лета занимаются поисками бивней. В последние десятилетия в общественном мнении складывалось негативное отношение к этому промыслу как якобы к расхищению природных богатств. Это неправильно. Во-первых, изделия из мамонтовой кости делают ныне отечественные мастера, и продаются эти изделия у нас, в России. Во-вторых, если бивни не собирать, то они необратимо разрушаются. Год пролежат, на следующий растрескаются, потом рассыпаются в щепу.
А лето холодное! Лишь изредка бывает тепло. Одним июльским днём температура поднялась до +14, и это показалось просто райским подарком природы. Было ясно, необыкновенно тихо, а в синем небе плыли удивительные тончайшие волнистые облака. Только эта благодать длилась недолго, уже на следующий день захолодало. Хорошо, что дожди в этих широтах редкость, а то было бы очень тяжело работать. Впрочем, в тот сезон повезло увидеть грозу в Арктике. 31 июля мы вышли в очередной маршрут, но по пути стало ясно, что погода быстро портится, подул сильный и сырой южный ветер. Потом наползли тёмные рваные тучи, и вдруг загремело. Мы повернули назад, в лагерь, прогремело ещё пару раз, пронёсся несильный порыв ветра (а в средней полосе это был бы шквал), пошёл дождь, постепенно усиливающийся. В общем, вернулись и хорошо затопили печку.
Когда идёт дождь, геолог не бездельничает. Сидишь в палатке, приводишь в порядок собранные образцы, определяешь палеонтологические находки, дополняешь записи, осмысливаешь то, что видел в маршруте, – словом, пребываешь занятым по уши. Напротив, в маршрутах выпадают долгие часы, когда работают только ноги, а душа и ум оказываются в относительной праздности. По тундре, каким ходоком ни будь, идёшь со скоростью не более трёх километров в час. Мы уходили на 10 километров, три часа с лишком туда, сколько можно часов для работы и три часа обратно. Не говоря уже про выкидные маршруты, когда собираешься с палаткой, газовой горелкой, спальными мешками – тогда мы уходили от базового лагеря на 20 километров. Так что времени на праздные размышления хватало…
Когда вот так идёшь либо по тундре, либо по речным галечным косам, необыкновенно остро чувствуешь одиночество. Оно, это одиночество человека в Арктике, прекрасно передано в картинах Рокуэлла Кента. Вокруг необозримая даль, а ты идёшь, идёшь, и следующая излучина реки словно копия предыдущей, и новые холмы за поворотом такие же, как и те, что остались позади. Вокруг тебя Вечность, и ты идёшь сквозь неё, как путник в тумане. Ты знаешь, куда идёшь, но что‑то тебя всё время тревожит. Странное чувство овладевает тобой – кажется, что кто‑то постоянно за тобой наблюдает и сопровождает тебя весь этот долгий путь. Кто это – твой ангел-­хранитель? Твоя судьба? Или твоя смерть? Последнее кажется самым вероятным, ведь в этом постоянном соседстве чувствуется какая‑то неизбывная печаль и странный возвышенный холод, присущий Вечности.
Чувствуешь себя околдованным и понимаешь, что этот огромный край, огромный даже не расстояниями, а своей отстранённостью и холодной возвышенностью, уже никогда тебя не отпустит. Куда бы ты ни уехал, в какие только тропические райские сады ты бы ни попал – частица арктического голубого льда навсегда в тебе. Осознаёшь, что потом, через много лет, когда состаришься и не будешь иметь возможности попасть на свой остров, воспоминание о нём разгорится сильнее. Как это похоже на любовь! И это ощущение близости смерти не кажется случайным, ведь любовь и смерть часто оказываются рядом, в едином кольце событий.
Вот так идёшь и идёшь, а над тобой иногда пролетает поморник, да изредка видишь вдалеке бегущего песца. Кстати, а тот песец, что ночью приходил, кажется, выиграл своё сражение за жизнь. Он, не знаю уж как, ухитрился найти в нашем лагере достаточно пропитания, он окреп, поздоровел. Приходить стал регулярно. Пробовали кормить его – с руки не берёт, только с земли, но подходит уже близко. А шерсть его ещё летняя, тёмная.
Охотников на песцов сейчас нет, но следы их давнего пребывания хорошо видны в тундре. То и дело попадаются на глаза старые, выбеленные временем брёвна. Это остатки так называемых пастей – ловушек для песцов. Пасть представляет собой бревно, установленное наклонно, под поднятым концом этого бревна помещается приманка. Песца, польстившегося на приманку, убивает тяжёлое падающее бревно. Пастям, что я видел, многие десятки лет, дерево хорошо сохраняется в тундре. Знаю, потому что ходил к лагерю «Аэрогеологии», а их экспедиция была в 1984 году. Я брал оттуда доски на растопку, они были как новенькие, несмотря на то, что прошло 22 года.
Наступил август. Несколько погожих дней было в начале месяца, и вдруг 7 августа повалил снег. Первый снег! Густой, обильный, он покрыл всё, тундра побелела. На следующий день снег растаял, и вспомнилась народная примета – через месяц после первого снега наступает зима. Интересно, сбудется ли? В любом случае к сентябрю надо заканчивать работу.
Лето идёт на убыль, и тундровые цветы спешат что есть сил, скорее, скорее… Местами ещё дотаивают старые снежники, и на освободившейся мокрой земле расцветают растения. Вряд ли им удастся сформировать завязи, времени мало, но они всё равно цветут… Тундра желтеет от полярных маков, их лёгкие, словно крылышки бабочек-­лимонниц, бледно-­жёлтые лепестки быстро увядают и зеленеют, словно медной окисью покрываясь.
Во второй половине августа начинаются тёмные ночи, и вскоре поутру видишь ледок, затягивающий лужицы, иней, выбеливающий оранжевые лишайники. В это время на Балыктахе происходит нерест арктических гольцов, крупных, не меньше сёмги, рыб, заслуженно названных «царскими» на старинной карте. До нашего лагеря голец не доходил, за ним надо было спускаться по течению на лодке, а потом с уловом возвращаться трудным путём против течения.
Арктика особенно прекрасна, когда кончается лето. Величественная тишина стоит над тундрой, покой на земле и в небе, идут последние погожие дни перед переломом погоды на зиму, что вот-вот наступит. Здесь надо отметить, что на Котельном, по сути, всего два времени года: лето, с конца июня до начала сентября, и зима – вся остальная часть года. И вот накануне зимы природа как будто замирает в ожидании.
Солнце появляется, но уже практически не греет, да и появляется редко, чаще прячется в тумане или в бледных облаках. Вода в реках сильно опала и стала кристально чистой. Всё ещё продолжается цветение тундровых растений, но света меньше с каждым днём, ночь быстро прибывает. Эта ночь скоро станет совсем чёрной, ледяной и бесконечной, как смерть.
В первые дни сентября происходит перелом погоды. Сильный порывистый южный ветер несёт дождь и холод, затем снег, каркас палатки сотрясается, надо постоянно поддерживать огонь в печке, выгребать золу и шлак. Благодаря этому палатка выдерживает дождь. Так происходит два дня, но вот вечером, выйдя из палатки, чувствую перемену – южный ветер сменился северным! Всё, теперь придёт хорошая погода.
На следующее утро природа просияла под ярким солнцем. Светлейший снег покрывал всё вокруг, от палаточной крыши до отдалённых холмов ниже по течению Балыктаха. Лишь кое-где на обрывах проглядывала чернота угля да виднелись ржавые, испещрённые лишайниками пласты песчаника, с которых свешивались прозрачные сосульки. Поднявшись на холм, я видел в этом прозрачном чистейшем воздухе так далеко, как ещё не доводилось в этом полевом сезоне, и взор мой невольно обращался к северу, словно в надежде увидеть горы Земли Санникова. И была невероятная тишь, такая, что всё окружающее казалось прозрачным и пронизанным светом. Тихий свет – этот православный образ, казалось, воплотился в окружающем пейзаже, в его девической чистоте. Так остров Котельный прощался с нами. И тот песец, что кормился у нас с июля, тоже пришёл попрощаться и продемонстрировал свою ослепительно-­белую зимнюю шубку.
Восьмого сентября вертолёт забрал нас. Мы летели над белым зимним простором острова, и каково же было увидеть вслед за обрывистым берегом дивную лазурь совершенно свободного ото льда моря! За сто лет сильно изменился климат, и если барон фон Толль и его спутники с огромными трудами и лишениями достигали Новосибирских островов, то теперь они стали доступны даже для лёгкой яхты. И ещё если бы сто с лишним лет назад было бы такое свободное море, то район предполагаемой Земли Санникова был бы достигнут.
Снова вспоминаю, как, поднимаясь на холм в среднем течении Балыктаха у устья Тихой, я смотрел на север. Там, где‑то далеко, остров обрывается, и вплоть до Северного полюса нет земли. Там ещё сохранились плавучие полярные льды. Туда мне никогда не попасть, но каждый раз, когда поднимается северный ветер, разгоняя дождевые облака и раскрывая лазурь, я вспоминаю Арктику. Это – навсегда.