ФРАГМЕНТЫ ПАМЯТИ
Заметки о Владимире Сорокине
Олег Азарьев
Несколько раз я начинал писать нечто вроде воспоминаний о моем друге Владимире Сорокине – и откладывал рукопись. Чувствовал, понимал, что не получается. Слишком мало времени миновало после его ухода из жизни. Не улеглось, не кристаллизовалось ещё в душе, не сложилось множество фрагментов в единый, целостный портрет, в окончательный образ человека, который был и которого никогда больше не будет.
Однако друзья и коллеги торопили, настаивали. И тогда я решил: напишу так, как получится. Наверняка обрывочно, сумбурно, поверхностно и слишком коротко. Но сейчас ведь моя главная задача, как я понимаю, – просто быть честным.
С Володей Сорокиным (уж простите некоторую фамильярность – о друге пишу) мы, как литераторы, были знакомы ещё до знакового для Крыма 2014 года, но судьба выжидала и не сводила нас близко.
А потом произошли знаменательные события в истории полуострова и крымчан…
Вместо Крымского отделения Союза писателей Украины появилось Крымское отделение Союза писателей России. Сменились руководители, сменились ценности и приоритеты. Вместо убогого застоя началась работа.
Я был избран в правление. Татьяна Воронина пробила в Москве грант на несколько коллективных сборников крымских писателей. В их подготовке участвовали и Татьяна, и Володя, и я. В результате в 2015–2016 годах были изданы две «Чайки» и три «Золотых Пегаса». Тогда‑то мы с Володей и познакомились ближе. У нас оказались общие взгляды на литературу, на политику, на крымский писательский маршрут, на человеческие взаимоотношения. Постепенно, незаметно мы сдружились.
Закрываю глаза – и вот он, Володя, живой. Крепко сбитый, чуть косолапый, с крупными мягкими чертами лица – мужественного лица, при этом чертовски обаятельный. Идёт быстрыми шагами, слегка наклонившись вперёд. Держит неизменный портфельчик с документами. Бодрый, целеустремленный, вдохновлённый…
Нет сил поверить, убедить себя, что его нет…
Мне он всегда представлялся классическим русским мудрым мужиком-воином. В его поведении, в его характере собрались в основном лучшие черты русского характера.
Тут и смекалка, и решительность, и способности организатора (сколько мероприятий он успел собрать и провести – и фестивали, и форумы, и выезды на природу, и встречи, и презентации, и новогодние посиделки в подвальчике у камина – в котором он очень любил разжигать и поддерживать огонь), и дисциплина (чувствовалась военная выучка советского офицера, сказал – сделал), и бескорыстие (многие ли нынче возьмутся за дело, которое не принесёт личной выгоды, а он брался, не собственной выгоды ради, а ради выгоды всей писательской организации, да ещё и вкладывал порой свои скудные средства пенсионера, когда не хватало денег на мероприятие)…
Был Володя человеком крайне отзывчивым на чужую боль…
Когда я обращался к нему с просьбой помочь в каких‑то личных проблемах, он всегда откликался и делал иногда почти невозможное. Подключал знакомых, друзей, родню. А круг знакомых и друзей, искренне уважавших Владимира Сорокина, был обширный. Если бы не они, далеко не всё бы и у него самого получалось в работе с писателями.
И я, и мои близкие, пока живы, не забудем его помощи в наших проблемах, бедах и горестях.
Да и не только мы.
Умел он и сочувствовать, соболезновать. Считал своим долгом (даже будучи тяжело больным) отдать последние почести, проводить в последний путь наших коллег, наших родственников, помочь, поддержать в трудную или горькую, печальную минуту. Так, если бы не Володя, мне вряд ли хватило бы денег похоронить мою дорогую супругу.
Несмотря на армейское прошлое, Володя почти никогда не использовал крепкие словца, заковыристые выражения. За десять лет я никогда не слышал от него пошлостей, скабрезностей. А когда у него в сердцах вырывалось ядрёное слово, он тотчас же начинал извиняться за свою несдержанность
А ещё он был настоящим романтиком… И в творчестве, и в жизни. Верил в добро, в справедливость, в порядочность людей (хотя его не раз в этом разочаровывали), в преданность, верность, в чистые отношения. Сам поступал благородно и верил, что так же благородно могут поступать и другие.
Был Володя человеком насквозь честным, прямым, бескомпромиссным. Иногда, на мой взгляд, резковатым в решениях. Но если что‑то решил, то – как отрезал.
Мог прямо в лицо человеку сказать, что думает о нём и его неблаговидном поступке. Увы, не всегда эта прямота была столь необходима, не всегда приводила к положительным результатам. Но дипломатические выверты, кульбиты, переобувания, фиги в кармане, фальшивые любезности, неискренние восторги с пинками исподтишка были для него, для его воспитания, для его характера неприемлемы. Если любил, то любил. Если ненавидел, то ненавидел.
Он был генетическим борцом за справедливость и недоумевал, как чиновники, депутаты, разные партийцы, некоторые как бы общественники или же литераторы могут быть столь бессовестными, бесстыжими, беспардонными в своих словах и поступках.
Предательства, двурушничества, неискренности, бесчестности и особенно подлости он не прощал никогда. В таких случаях примирения быть не могло ни при каких обстоятельствах.
Я тут не называю имён, не описываю подробностей, не привожу примеров не потому, что их у меня нет, а потому, что сам текст для подобных моментов не предназначен, да и сами субъекты мужеска и женска пола, увидев свои имена, начнут злобно визжать и вопить, брызгать ядовитой слюной, клеветать и строчить доносы, как будто понятия не имеют о божьих заповедях. А делать подлости, говорить гадости, особенно за спиной, писать доносы сталинского размаха и гнусные пасквили они очень горазды. В этих жанрах у них способностей хоть отбавляй. В этом не раз убедились и Володя, и я.
Владимир Сорокин не был обойдён наградами, но никогда (я знаю точно) не выпрашивал их, не вымаливал, не выклянчивал, а получив, не хвастался и старался о них вообще не упоминать. Зато всегда был готов поддержать или ходатайствовать о наградах для других литераторов Союза. Для талантливых литераторов. И терпеть не мог, когда посредственности настырно клянчили и канючили у него ходатайства на награды, как будто подобные условности, особенно в наше время, обессмертят их никчёмные писульки.
Если бы не возможности Володи, не энергия и даже собственные деньги, вряд ли бы крымское писательское издание «Литературная газета + Курьер культуры» выходило бы регулярно и добиралось не только до жителей полуострова, но и до присоединённых территорий.
Он, кстати говоря, приложил немало усилий и создал в Херсонской области отделение СП России.
Насколько я понимаю, имея горький деловой и организационный опыт, Володя однажды пришёл к выводу: если хочешь, чтобы что‑то было сделано как следует, – сделай это сам.
Именно поэтому в Союзе писателей все важные встречи, переговоры, поездки, суды, тяжбы он взвалил на себя. И всё пропускал через своё сердце.
Медики говорят, что постоянные или сильные отрицательные эмоции могут приводить к различным заболеваниям. В том числе онкологическим.
Вероятно, эти самые отрицательные эмоции, волнения, расстройства были одним из факторов заболевания, поразившего Володю.
Когда спохватились, оказалось, что ему ставят четвёртую, последнюю стадию. Об этом знали очень немногие. Но Володя не сдался. Начал лечение. Пошёл на операцию. И почти победил болезнь. Во всяком случае, несколько лет его самочувствие позволяло ему снова быть активным и бодрым.
Но тут подгадили врачи – у него образовалась послеоперационная грыжа. Несколько лет он мужественно терпел её. А потом сказал мне, что решился на операцию.
И я, как врач по первому образованию, и онкологи предупредили Володю, что операция ослабит организм и может возникнуть рецидив онкологии. Я пытался отговорить его от операции. С такой грыжей люди доживают до глубокой старости. Но он сказал, что она временами очень ему мешает, особенно в поездках.
Операцию сделали. И всё вроде бы ничего, но хирурги забыли в операционной ране нитку. И она начала гнить. И пришлось оперировать снова. И организм сдал‑таки. И опять появилась онкология.
Какое‑то время Володя храбрился. Несмотря на многочисленные мои уговоры срочно сдаваться онкологам (которые уже дважды его подвели своими вмешательствами), он надеялся, что не всё так плохо, что рассосётся.
К сожалению, такое не рассасывается. Наконец Володя обратился к врачам. Но оказалось, что теперь опухоль находится в таком месте, что операция сделает его инвалидом. Он согласился на паллиативное лечение и отказался от калечащей операции.
Это был приговор. И Володя мужественно принял его.
В последний раз я, в компании писателей, ездил с ним в Алушту, в Дом-музей С. Н. Сергеева-Ценского. Серовато-бледный, похудевший, болезненного вида, Володя ещё держался, бодрился, старался не показывать недомогания. Записал там очень интересное интервью. С директором обсуждали возобновление писательской премии имени Сергеева-Ценского. Володя хорошо, как всегда без бумажки, выступил перед читателями. Сфотографировались на память.
Потом мы перезванивались. Он был дома. Сказал, что больше лежит, чем сидит. И сказал, что будет передавать дела новому руководству. Самый подходящий человек – Ирина Сотникова.
А потом приехали московские гости из Союза писателей России, собрали большую конференцию писателей, чиновников и… ладно, не буду говорить нехороших слов.
Володя выглядел тяжело больным, говорил очень тихо – у него почти пропал голос.
Из республиканской библиотеки я провожал его до центра города. Заговорили о его болезни, о лечении – всегда стараешься надеяться на лучшее. Но тут я с горечью понял, что Володя сдал. Сломался.
Он сообщил, что совсем отказался от лечения. Так же как раньше от паллиативной, калечащей, но на некоторое время продлевающей жизнь операции. И добавил убийственное: «Сколько проживу, столько проживу. Устал я мучиться. Нет больше сил».
Мы знали, что ему всё хуже, что он уже не встаёт…
И при всём этом смерть его была – как обухом по голове.
Так сильно и так больно, что до сих пор не приду в себя.
Владимир Сорокин был талантливым прозаиком. Об этом говорят опубликованные рассказы и повести. И мало кто знает, но был он ещё и талантливым, тонким, остро чувствующим поэтом. А ещё попробовал себя в драматургии.
Но интересно, что, считая себя прозаиком, он до последних дней своих категорически отказывался публиковать стихи (считал, что поэтов и без него хватает), читая их по случаю в узком кругу, и не пытался пристроить куда‑нибудь пьесу (сомневался, что пьеса удалась, хотя сомневался зря).
Если бы Володя не вкладывал столько сил и эмоций, здоровья и времени в работу руководителя Крымского отделения СП России, он мог бы написать гораздо, гораздо больше.
Брат его был художником и рано ушёл из жизни. Его графические работы мы напечатали в одном из «Золотых Пегасов». Однако и сам Владимир был неплохим художником. И очень точным художником-копиистом. Но считал это занятие досугом для души.
Кстати, обложка юбилейного сборника крымских писателей «Чайка 2024» – его работа.
О творчестве Владимира Ивановича Сорокина и о его бесспорно незаурядной жизни талантливого писателя и настоящего подвижника наверняка со временем еще напишут литературоведы и профессиональные биографы. Во всяком случае, я искренне надеюсь на это.
А я представляю свои разрозненные, торопливые, скромные заметки в таком виде, в каком смог их набросать – с горем и болью от потери друга и хорошего, отзывчивого, исключительно порядочного человека, которых очень мало встречается в наше время.
26 июля – 20 августа, 07 сентября 2026 г.
г. Симферополь
