МОИ КОМБАТЫ
Николай МАКАРОВ
…Нестеров
Виктор Васильевич Нестеров. Гвардии майор.
Первый мой комбат, который учил меня, молодого военного врача, лейтенанта, не только военным наукам, но и жизни…
…Декабрь. Метель. Пурга. Вьюга. Буран. Батальон, первый парашютно-десантный батальон полка, Тульского 51‑го гвардейского парашютно-десантного Краснознамённого ордена Суворова 3‑й степени полка, выдвигается на лыжах на полигон. На стрельбище. Двадцать километров лыжного марша. В ночь выдвигается. Батальон сопровождает санитарная машина УАЗ‑452А. В ней – комбат, врач, радист и, естественно, водитель. На последнем переходе, от Богучарова до Слободки, одна группа – усиленный десантный взвод – теряется в снежной круговерти. Вдобавок отказывает рация. Аккумуляторы сдохли.
Разбираться‑то некогда. Надо, необходимо срочно искать пропавших. Все войска, почти весь батальон, на месте, в тёплых казармах, а этих (отставших? потерявшихся?) всё нет и нет.
Тогда комбат садится за руль «санитарки», и мы ныряем в эту ночную снежную карусель, в эту снежную неизвестность. То ли знание местности, то ли стечение обстоятельств, то ли командирское предвидение, то ли звериное чутьё охотника, мы (т. е. и «мы пахали») нашли заблудившихся. Всех! Восемнадцать человек. Со всем оружием в наличии. В целости и сохранности. Без травм. Без обморожений. С дохлыми аккумуляторами радиостанции. Время за полночь. И следует команда:
– Всем – в машину!
На мои нелепые возражения, типа: «В “санитарку”? В уазик? Восемнадцать человек? В зимнем обмундировании? Рессоры лопнут!..» – ответ:
– Мне люди важнее этой железяки!..
Наутро батальон приступил к запланированным занятиям в полном составе.
…Гранатомётчики из РПГ‑7 (РПГ‑7 – ручной противотанковый гранатомёт) стреляют по движущейся мишени, изображающей танк. Я сижу в кабине санитарной машины и с интересом наблюдаю за происходящим (это были мои первые стрельбы, где пришлось исполнять обязанности дежурного врача). Вдруг вижу: от комбата, сидящего за пультом, ко мне бежит солдат. Посыльный. Первая мелькнувшая мысль: «Что‑то случилось?»
Хотя что случилось? Не видно никакой суеты, никакой паники среди стрелявших. Каких‑то пятьдесят метров до них от машины.
– Вас! К комбату!
Подхожу. И Нестеров, гвардии майор Нестеров, командир первого батальона, мой командир, меня ошарашивает:
– Все «убиты»! «Танки» наступают! – И протягивает мне гранатомёт. – Один доктор остался. И раненые. Тяжёлые. Их надо спасать…
На все мои попытки уклониться от почётной обязанности «спасти раненых», дескать, никогда не стрелял из этой бандуры, не знаю, что и как нажимать, как прицеливаться не имею никакого понятия, да и вообще боюсь этой процедуры, последовала новая команда:
– Научить доктора! И на огневой рубеж!
Приказ!
Оказалось, что стрельба из этого гранатомёта никакой сложности не представляет. Моё обучение заняло буквально пару минут. И отдачи никакой нет. Смотри только, чтобы огненной струёй никого сзади не зацепило (но это элементарное соблюдение правил ТБ, типа «не стой под стрелой»).
«Танк» двигался слева направо. Нахожу его в окуляр прицела, делаю упреждение, делаю поправку на ветер и… нажимаю спусковой крючок…
Резюме комбата после моего выстрела:
– Нечего на него больше тратить гранаты. Пусть солдаты учатся стрелять. В том числе и у доктора.
Пущенная мной первая и последняя учебная граната попала точно под башню танка. Мишени фанерной, естественно. «Раненые были спасены. Враг не прошёл…»
…Полунеев
Виктор Фёдорович Полунеев. Гвардии майор.
Начальник штаба батальона. Первого парашютно-десантного батальона. Иногда исполнял обязанности командира батальона. Он воспитывал подчинённых своеобразно. Жёстко. И жестоко. Где‑то даже и подло…
…Как‑то в конце рабочего дня Полунеев говорит мне:
– Доктор, пошли проверим батарею (батарея СПГ – батарея станковых противотанковых гранатомётов. – Н. М.).
Приходим. Замечаний по моей специфике (наличие туалетных принадлежностей у личного состава в тумбочках, наличие ножных полотенец, прикроватные коврики, ночные тапочки, чистота и порядок во всех комнатах расположения, дезинфекция умывальной комнаты и туалета и т. д. и т. п.) особенно и нет. Но начальник штаба батальона устремился сразу в каптёрку, где хранится всё имущество батареи (кроме оружия). Захожу туда и я, а там… уже накрыт стол. Дастархан. Персонально начальнику штаба. И сопровождающему его лицу. Представляется новый командир батареи старший лейтенант Мордвинцев (Витька Мордвинцев), переведённый к нам на повышение из костромского полка. «Представляется», как принято, «трёхшереножным строем»: сам, бутылка, закуска.
Выпили. Закусили. Ещё раз выпили. Ещё раз закусили. Потом повторили. Затем…
На следующее утро, как только комбат, майор Нестеров, появляется в штабе батальона, Полунеев ему и замечает, как бы мимоходом:
– Комбат! А в батарее у нас пьянка!.. Вчера была!
Нестерову такие безобразные безобразия в его батальоне – это как десяток красных тряпок для разъярённого быка. А учитывая его импульсивный, холерическо-суворовский характер, командира батареи Мордвинцева ждало как минимум четвертование.
– Доктор! За мной! – Как будто доктор организовал эту самую непотребность в батарее.
Мы втроём почти бегом врываемся в расположение батареи.
– Где? Почему? Убью! Мордвинцев! Не успел прийти! А уже пьянку! Организовал! В батарее?!
Ничего не понимая, командир батареи пытается оправдаться. Доказать обратное. Ибо, дескать, это какое‑то досадное недоразумение…
Но Полунеев тянет за рукав командира батальона в каптёрку. Мы все следуем за ними. А там… а там начальник штаба первого батальона гвардии майор Полунеев Виктор Фёдорович достает под очумелым, затравленным взглядом Мордвинцева из валенок… одну бутылку. Пустую. Из-под водки! Вторую. Пустую. Из-под водки! Третью. Пустую. Из-под водки! Вчерашние бутылки. Выпитые им самим и Ко бутылки…
– За собой всё всегда нужно убирать! – И Нестерову как бы между прочим: – Пошли отсюда. Я уже во всём разобрался. И наказал. Своей властью…
…Служил у нас заместителем командира батальона майор Плохих. (Да. Во, фамилия! Ничего не надо добавлять!) И произошёл у него какой‑то конфликт с Полунеевым, где «замок» повёл себя, мягко выражаясь, нелицеприятно. Не по-офицерски. Зная, что дуэли давно отменены и не поощряются в Советской армии. А простой мордобой может обернуться и судом офицерской чести. Но Плохих плохо (каламбур родился из ничего) знал Полунеева.
Однажды начальник штаба обращается ко мне, молодому лейтенанту медицинской службы, с деликатной просьбой. Странной просьбой. Дескать, его дочери по биологии в школе достался вопрос о блохах разных, там, вшах всяческих. А он этих тварей ни в заспиртованном, ни в засахаренном, ни тем более в живом виде нигде достать не может. И, мол, ты (я то есть) не мог бы – в медпункте-де бывают разные больные – собрать в пробирку при случае разных там вошек-мошек?
О чём разговор? Приношу. Через неделю просьба повторяется: не сумела дочь с первого раза получить зачёт по такой трудной теме – надо ещё. Приношу ещё. Жалко, что ли, такого «добра». Пошёл в городской санпропускник. Попросил – хоть лопатой греби. Там тоже этого «добра» не жалко.
Так бы эта история закончилась без какого‑то логического, в духе О`Генри, невероятного эпилога, но под Новый, 1973 год увольняется в запас (дембель‑то неизбежен!) писарь батальона и задаёт мне, вначале непонятный, вопрос:
– Вы помните, товарищ лейтенант, два месяца назад Плохиш (солдат не обманешь, прозвище не в бровь, а в глаз) приходил на службу в зашпаклёванных царапинах?
Точно. Припоминаю этот эпизод. Он (майор Плохих) отшучивался тогда, ссылаясь на темноту и ветвистые деревья. А писарь продолжает:
– Это жена его исцарапала. За… вошки! Которые вы приносили майору Полунееву. Якобы для дочери в школу. А сам (внимание!) два раза насыпал их Плохишу в карман…
Вот вам и сверхлокальное применение биологического оружия в особо мелких размерах. И дуэли не нужно.
…Принимали в КПСС (Коммунистическая партия Советского Союза) командира взвода третьей роты гвардии старшего лейтенанта Володьку Харитонова. Неплохого парня, в общем‑то. Но немного какого‑то отрешённого от суеты военных будней (как только в десантуру попал?). Слишком много в нём было (умер он потом от рака желудка) наивного, что ли, доброты в нём было много. Как, пожалуй, и у всякого творческого человека. А художником он был от Бога.
И чтобы после партийного собрания «представиться» кому следует, т. е., попросту говоря, «обмыть» это эпохальное событие в своей жизни, он закупает спиртное. Бутылка коньяка – вечером с тестем, тоже военным, поговорить «за жизнь». Бутылка шампанского – жене и тёще, чтобы приняли активное участие в разговоре «за жизнь». Бутылка водки – рекомендовавшим его офицерам (майору Полунееву – начальнику штаба – и майору Степанову – заместителю командира батальона по парашютно-десантной службе и по совместительству секретарю батальонной парторганизации).
Но как все непрактичные и недальновидные люди, Харитонов закупает спиртное, идя на работу. Утром. Чтобы после собрания сразу лететь на партийных крыльях в лоно своей семьи. Портфель же с поклажей заносит в штаб батальона и ставит под стол писаря. Видимо, не надеясь на сохранность спиртного у себя в третьей роте.
Первое, что сделал, зайдя в штаб батальона, майор Полунеев, так это пнул незнакомый портфель, нахально, а может, даже и нагло выглядывавший из-под стола писаря. Звякнуло. Немая сцена. Писарь вносит ясность.
– Это Харитонов! Принёс! Вам!.. Наверное…
Партсобрание началось в восемнадцать часов. Аккурат за час до официального окончания рабочего дня. А с девяти утра до шести вечера – вагон времени и маленькая тележка в придачу. Чем и не преминули воспользоваться оба рекомендателя. И воспользовались в полном объёме. Объёме содержимого портфеля. Что для двух организмов майорских десантников за такую уйму времени – как слону дробинка.
Но пора и честь знать. Пора комсомольца Харитонова и в партию принимать. В кандидаты члена КПСС. Звучит гордо, почётно, перспективно. Первое слово берёт майор Полунеев. Самый старший в батальоне и по возрасту, и по выслуге, и по партийному стажу.
– Товарищи коммунисты! Вы знаете, что за рекомендации Харитонов, здесь присутствующий, нас со Степановым хотел споить? Правда, Димка? – это он обращается к Степанову, своему ровеснику, который восседает на месте председательствующего. – И это – будущий коммунист, будущий, не побоюсь этого слова, наш партиец! За водку возжелавший получить заветную краснокожую книжицу с барельефом нашего любимого вождя и учителя Владимира Ильича Ленина с псевдонимом Ульянов! Да, товарищи коммунисты!..
Собрание, мало сказать, было ошарашено. Собрание было потрясено. Было в шоке собрание. По щекам несостоявшегося партийца текли слёзы в кулак величиной. Между тем Полунеев продолжает:
– Всё же, товарищи коммунисты, пора подвести под этим черту и закончить наше партийное собрание! Предлагаю единогласно… принять в наши несокрушимые партийные ряды гвардии старшего лейтенанта Харитонова, зарекомендовавшего себя с самой что ни на есть положительной стороны во всех аспектах нашей десантной жизни. Кого же ещё принимать, как не его, комсомольца Харитонова! – И, обращаясь к председателю собрания и не дожидаясь поднятых рук «за!»: – Димка, пиши протокол! Единогласно…
…Деревянченко
После Нестерова комбатом‑1 стал на непродолжительное время майор Деревянченко Владимир Фёдорович, колоритный, кровь с хохлятским молоком, мужик.
На пустом месте, в духе легендарного бравого солдата Швейка, однажды произошло невероятное событие.
По порядку.
Батальон в то время, по-моему – летом одна тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года, находился на полигоне. В очередную субботу комбат отпускает всех офицеров после обеда в Тулу. К семьям. Всех офицеров. В том числе и доктора. А сам с дежурным офицером и прапорщиком – дежурным по солдатской столовой – остаётся один на весь полигон. Не считая, конечно, личного состава срочной службы.
Не считая вдобавок приехавшей к нему «боевой подруги», а попросту – любовницы (вот почему и были отпущены все офицеры и прапорщики – ни к чему лишние любопытствующие глаза).
Не считая, надо же такому случиться, начальника связи батальона Сашки Фунтикова. Который после ночных стрельб с пятницы на субботу и плотного завтрака, состоявшего из сплошной закуски, спал богатырским сном в гостиничном номере. Спал, спал и проснулся. Часов в восемь вечера проснулся. Проснулся и кинулся искать комбата, чтобы отпроситься у последнего для поездки в Тулу на субботу и воскресенье.
Не найдя нигде майора Деревянченко, Фунтиков, недолго думая, садится на попутку и через тридцать минут звонит в дверь квартиры комбата (около Комсомольского парка). Дверь, естественно, открывает жена комбата. Санёк на голубом глазу выкладывает ей свою просьбу, дескать, как появится ваш муж, а мой командир, чтобы был в курсе дела, он у него отпрашивается до утра понедельника.
Вечером в воскресенье ничего не подозревающий комбат предстаёт перед своей законной и… «получай, фашист, гранату».
В понедельник в штабе батальона комбат в тёмных очках, из-под которых всё‑таки явно выглядывали последствия той «гранаты», разъярённым раненым леопардом нарезает круги вокруг столов, бормоча непонятные нам слова:
– Ну, Фунт!.. Ну, гад!.. Убью!.. Скотину!..
Открывается дверь. Появляется сияющий Фунтиков. Лейтенант Фунтиков просит любить его и жаловать. Ни слова не говоря, Деревянченко хватает подвернувшийся под руку стул и со всего размаха бросает его в Фунтикова. Следом устремляется сам. Санёк бежит от него. Комбат за ним. Вокруг столов. Мы ничего не понимаем. Наконец силы у комбата иссякают, и он плюхается в своё командирское кресло:
– Фунтиков, та-та-та-та-та, подойди ко мне!
– Вы меня, товарищ майор, убьёте!
Тогда начальник штаба батальона, майор Полунеев Виктор Фёдорович, просит прояснить ситуацию.
…Хохот после рассказа комбата стоял минут десять.
Полунеев подводит, как самый старший по возрасту в батальоне, черту:
– Ладно, Фунтиков, бери у доктора «санитарку» – и в севрюковский магазин. Будем снимать комбату стресс…
…Буй
Анатолий Филиппович Буй. Гвардии подполковник.
Мой крайний, перед уходом в медсанбат, командир батальона в 51‑м полку. Мой ровесник. Мой друг. Мой товарищ. И…
…Батальонные стрельбы на полигоне. Дневные стрельбы. Вдруг перешедшие в ночные. А жена не предупреждена – обещал вернуться к вечеру: сын только месяц назад родился, то да сё, короче, вагон и маленькая тележка неотложных домашних дел. И стрельбище не покинуть. Нет такого права. Чёрным по белому написано (в краткой интерпретации): стрельбы без дежурного врача проводить запрещено!
А ночные стрельбы плавно переходят опять в дневные. Так что домой появляюсь к вечеру вторых суток. И начинается тихий (ребёнок спит) разбор «полётов».
Где, с кем был?!. Доброжелателей‑то у нас полным-полно, во все времена были, есть и будут. На мои попытки оправдаться (честно) – никакой реакции. Тебя, дескать, видели в городе. В той‑то квартире. В такое‑то время. С такой‑то бабой (то есть с женщиной). И т. д. и т. п. Пошло мочало – начинай сначала.
Пришлось привозить комбата, замполита, начальника штаба батальона, а заодно и купленное дочери пианино (которое на лошади, на телеге из магазина везли ко мне на квартиру!), чтобы прекратились женские инсинуации в мой адрес…
…Моё дежурство по полку суточное. С девяти утра до девяти утра следующего дня. И где‑то около десяти вечера, в конце рабочего дня (а раньше и не заканчивал свои трудовые, вернее, военные бдения), ко мне в медпункт заходит комбат, подполковник Буй. И между делом, т. е. разговорами за рюмкой чая, сообщает о том, что завтра он «со сранья», с раннего утра то бишь, поднимает батальон по учебной тревоге. А за мной он зайдёт в пять утра. Чтобы вместе посмотреть на свои войска. Как они будут действовать по сигналу, а главное – как чётко и слаженно пройдёт это учебное мероприятие. На том и разошлись. Напоследок я его предупредил:
– Филиппыч! Тебе утром сдавать анализы натощак, так что в твоих кровных интересах разбудить меня завтра в пять утра…
Как обычно, на дежурстве я просыпаюсь в полшестого утра. Чтобы идти в столовую. Контролировать приготовление солдатского завтрака. Выхожу из медпункта. Иду в столовую. И вижу… Вижу в середине плаца комбата с двумя секундомерами и его непонимающий, слегка обескураживающий взгляд в мою сторону. Сориентировался он моментально.
– Братан, извини! Забыл! Пулей к дежурному по части. Звони домой. К тебе посыльный вот-вот должен подойти.
В трубке раздаётся заспанный голос жены и, не успев ей ничего сказать, слышу в трубке трели дверного звонка и её слова:
– Кто‑то звонит такую рань – пойду посмотрю…
Жду. И слышу её голос. Не заспанный. С нержавеющим металлом в каждом слове:
– Там за тобой посыльный пришёл. У вас – тревога! И на каком же, интересно, это ты дежурстве?
Опять с комбатом, замполитом, начальником штаба (но теперь, ясное дело, без пианино) и шампанским едем ко мне…
Вот так на пустом месте, из ничего и рушатся ненадёжные семьи. Если нет надёжных командиров и начальников. Если нет надёжных товарищей.
…В полку появился тренажёр, на котором обучаются пускам ПТУРСов (ПТУРС – противотанковый управляемый реактивный снаряд). И что‑то у солдат никак на этом тренажёре учебные пуски не пошли. Мимо. Опять мимо. И у офицеров почти такой же результат. Тогда Буй, в то время ещё командир батареи этих самых ПТУРСов, в сердцах и говорит:
– Да я одной левой… ногой завалю этот танк на экране.
Опять скептики (где их только нет!):
– Вот если бы из настоящего ПТУРСа…
Вскоре представилась и такая возможность. Стрельба из ПТУРСа штатным снарядом по движущемуся танку Т‑34, ещё военного выпуска.
– Ящик коньяка – и одной левой… ногой уделаю этот танк.
И уделал. И без ящика коньяка бы уделал…
…К сожалению, сейчас только Буй, Анатолий Филиппович Буй, мой комбат, со мной на связи (у остальных комбатов, земля им пухом, естественно, никакой связи нет). По любой «болячке» у себя ли, у своих родных Буй звонит мне, обращаясь за советом и рекомендациями.
– Толь! – всегда один мой ответ. – У тебя Кремлёвская больница рядом…
– Доверяю только своему батальонному врачу…
Надо отдать должное: после моих рекомендаций Буй не обращался ни к каким другим врачам.
