ЛИСКИНА ФЕРМА

Александр ЮДИН

«Колхозник» со снятым по летнему времени брезентовым верхом бодро, несмотря на возраст, взлетел на горушку, как будто передохнуть, и на секунду замер. Но тут же ожил и, перевалив через гребешок, принялся спускаться по обратному склону. Осторожно, не вертануться бы. Аккурат к недалёкому распадку, различимому лишь по облепившей его густой поросли подроста. Не щадя и без того обшарпанных бортов, уазик всунулся в гущу и, «плюнув» напоследок сгустком дыма из трубы, замер. На этот раз, похоже, надолго. С обеих сторон гордости ещё советского автопрома с трудом открылись двери, подпираемые ветвями несгибаемой степной флоры, и на выжженную июльским солнцем траву ступили берцы одетых в камуфляж мужчин. Один из них, пассажир, потянулся, разминаясь после тряской скачки на лишённом комфорта «козлике», а второй, водитель, смахнув со лба обильной испариной выступивший пот, достал бинокль. Рядом, у метёлки ковыля, зашёлся в песне невидимый сверчок. Мужчины обменялись взглядами, водитель кивнул, указывая подбородком направление, и оба, не обращая внимания на царящий под ногами мел, молча улеглись на редкие кустики травы, что жидкими былками вырастали из него.
– Ну, где? – нервно облизнулся «пассажир», пристраивая к глазам точно такую же, как у его товарища, оптику. На правом погоне в складках ткани промелькнула большая одинокая звезда. Майор.
– Сейчас, – глухо бухнул второй, вращая колёсиком настройки. Сержантские лычки на его плечах встали «домиком» и топорщились шпалами взорванных путей.
Сержанта звали Лёха Шлыков, и был он немолод. Начинал вой­ну в теперь уже далёком 2014‑м в составе одного из легендарных ополченческих батальонов Донбасса. Февраль 22‑го встретил дома на хозяйстве. И, едва заслышав первые аккорды той самой боевой трубы, старым конём, который, как известно, борозды не испортит, поскакал известным ему маршрутом и, подписав контракт, вскоре украсил собою ряды прославленного ЧВК. Был ранен, контужен, имел на груди россыпь боевых наград, а отвоевав положенный срок, вернулся на землю. И опять злую шутку сыграла с ним та самая зловредная труба. Не смог он усидеть дома, кормя гусей и слушая бубнёж стареющей жены, когда в пределы родной области сунулись недобитые им в Бахмуте оборзевшие фашисты. Едва прослышав о собираемом по округе добровольческом формировании, призванном прикрыть дырявую границу, снова бросился «на амбразуру». Теперь уже другим путём, через военкомат. «Боевые барсики» встретили ветерана с распростёртыми объятиями. А тот, сориентировавшись, быстро занял надлежащее ему по статусу место. Что‑то вроде вольного стрелка. Благо, это было сделать несложно на фоне основной массы в большинстве своём не нюхавших пороху новичков. Особо не выпендриваясь, Лёха взял над ними шефство, пытаясь подтянуть до сколько‑­нибудь приемлемого уровня, а в целом держал себя независимо. Шнырял в прифронтовой полосе, «пробивая» обстановку, бывало, что, вспомнив старое, и в тыл расслабившегося противника заскакивал, всякий раз оставляя там довольно болезненную память о своих визитах. Начальство резвость такого «иноходца» вроде как не одобряло, но в то же время не воспользоваться его навыками было бы неоспоримой глупостью. Уж больно ценной оказывалась информация, добываемая им за «ленточкой» или на нейтралке.
Вот и сегодня майор Зиновьев – начальник разведки соседнего с «барсами» артполка – не любоваться закатами Слобожанщины в эти балки прикатил. Лично прибыл на место, дабы удостовериться в верности данных, что им притарабанил Чингачгук. Так бывалого сержанта окрестили промежду собою сослуживцы, а тот и не возражал.
– Вон, смотри, – вытянул он свободную руку перед собой в указующем жесте, второй всё так же сжимая оптику у глаз.
– Да где?! – майор прильнул к окулярам, водя массивным прибором из стороны в сторону, пытаясь углядеть искомое. Картина, увеличенная диоптриями, была, что называется, «маслом». В последнее время у границы такое можно встретить повсеместно. Классическая «серая зона». Крестьянские домики, разбросанные по противоположному склону балки, некогда опрятные, с приходом в эти края вой­ны спешно брошенные, теперь зияли пустыми глазницами окон, чернея мёртвыми «костями» стропил на месте сорванных крыш. Мёртвый хутор. Классика по этой жизни.
– Правее колодца. На три часа. Видишь? – негромко ответил Шлыков.
– Кусты как кусты… – всё ещё не понимал его майор.
– Не-е-е, – не скрывая самодовольной улыбки, протянул разведчик. – Это не просто кусты. И дальше вон тоже такие. И ещё вон там… Идеальное место для концентрации личного состава. Сотню гавриков спокойно спрятать можно. А до нашего райцентра отсюда за полчаса долететь как нечего делать. Если на моциках. Представляешь, что эти головорезы сотворить смогут, если до мирняка доберутся?
– Ну ты жути‑то не нагоняй, – сквозь зубы процедил майор, разглядывая хутор по квадратам. – В посёлок ещё попасть надо. А кто им даст? За полчаса всю Европу накрыть можно одним залпом. Не то что кучку нациков.
– Ну-ну… – сплюнул через губу сержант. Самоуверенность майора, только недавно переведённого во фронтовую полосу из спокойного округа, давила ему на нервы. Уж он‑то, командир штурмовой группы, знал не понаслышке, как такие заходы делаются. А разведчиков врага он ещё позавчера здесь срисовал. К бабке не ходи, готовятся.
– Глянь, куры… – вдруг воскликнул майор и засопел сразу обеими ноздрями. Удивился, значит.
– Ну куры. И чё? – подчёркнуто небрежно бросил в ответ Лёха, направляя оптику в тот конец хутора, где по голому выгону разбрелись пеструшки. С десяток.
– А как это? – глупо улыбаясь, спросил офицер.
«Пацан совсем, – хмыкнул про себя сержант, – хорошо, если годов тридцать отметить успел».
– Люди, что ли, тоже здесь? – не унимался тот.
– Люди сидят у блюди. Так моя бабушка говаривать любила. Нет здесь никого. Даже собак. ЭТИ их, верных сторожей, чтобы не мешались, перебили. А куры сами по себе. А чё им, лето ведь, еды навалом…
– На вольном выпасе, значит?
– Э нет, товарищ майор. С волей ты переборщил. Её вообще в природе не существует. Ухари всякие, чтобы людям мозги покрепче заплести, небылицы рассказывают, а те и рады. И куры с них дурной пример берут, – вынес вердикт сержант Лёха и задумался. Он вообще любил иногда пофилософствовать.
– В смысле?
– В коромысле. Туда посмотри, на полвосьмого.
– Куда?
Майор убрал от лица бинокль, провёл по глазам ладонью и снова приник к окулярам.
– Левее возьми немного… Ну, видишь?
– Да где?
– Вон, на пригорке. Хвост из бурьяна выглядывает…
– А-а-а-а… Не пойму я что‑то… Лиса, что ли?
– Хм, лиса… Выше бери. Не просто лиса, а хозяйка этих мест Алисия Патрикеевна. Кур себе завела, ну и фермерствует потихоньку. От незваных гостей охраняет.
– Не может быть! – нервно икнул артиллерист, ещё глубже вдавливая линзы во впадины глазниц.
– Ещё как может. Пару дней назад браконьера-­хорька вон там задавила, сам видел. И котов разогнала.
– А коты‑то чем ей помешали? Они вроде бы до курей не доросли. Не их тема.
– А чтобы яйца не тырили. У нашей Патрикеевны единоличная монополия на здешнюю сельхозпродукцию. Только гады те, из-за ленты, похоже, кайф ей скоро поломают.
– Тоже до курятины охочие, что ли?
– Да нет, – посмотрел Чингачгук на старшего по званию сверху вниз, как на ребёнка. – Дело не в этом. Мы же врежем по ним, как только эти бараны в кучу соберутся.
– Обязательно врежем. Из калибра покрупнее.
– Ну и какой после твоих «гостинцев» у нашей Лиски «бизнес» останется?
– Это да, – не сговариваясь, одновременно вздохнули оба военных по тяжёлой судьбе лисы Алисы, на чью долю на краткий миг выпало невероятное, почти фантастическое счастье.
Забив в планшет последние координаты, они поспешили к своему заждавшемуся железному коню. И уже взобравшись на макушку холма, бросили последний взгляд на покинутый людьми хутор, где, пользуясь ситуацией, вступала в свои права природа.

БОНЬКА ПВО

Рассказ

Громыхая колёсными парами на стыках, теряя скорость, вагон вальяжно прокатился вдоль перрона и замер в предвкушении заслуженного отдыха. За несколько часов пути этот ветеран железных дорог России, по ощущениям топтавший чугунку ещё в приснопамятные нулевые, двигаясь во всех измерениях системы координат одновременно, умудрился вытрясти душу из всех до одного своих пассажиров. А потому народ, радуясь долгожданной остановке, покидал осточертевшее нутро коробки на колёсах чуть ли не вприпрыжку. Понятно, те, кто не спал. На часах ведь глубокая ночь значилась. Да и из бодрствующих некоторые проделывали такие кульбиты по-особенному. На костылях.
– Принимай! – раздалось с площадки тамбура в тот момент, когда я, уже попробовав на прочность бетон перрона, забывшись, любовался великолепным образчиком сталинского монументализма – зданием вокзала с огромными буквами «Курск» на фасаде.
«Блин, – чертыхнулся про себя, – надо же, совсем от радости память потерял», – и, чувствуя, как краска стыда заливает лицо, обернулся.
Саня – сосед по плацкарту, держа загипсованную ногу на весу, протягивал мне костыли и смущённо улыбался. Тёзка, с его же слов, был парнем из везучих. Год в штурма́х и ни одной царапины – это, скажу я вам… В пяти рубашках родиться нужно было. Но, как говорится, сколько верёвочка ни вейся… Вражий беспилотник ударил по нему в аккурат под Новый год. И снова пруха. Для тех обстоятельств иначе ситуацию и не обзовёшь. Эвакуация сработала оперативно, что бывает нечасто, и Саня довольно быстро оказался в столичном госпитале на белоснежных простынях. Когда угроза ампутации миновала, отпросился у светил («а чего тут ехать, ночь одна») до дома, проведать маму, и сейчас возвращался в первопрестольную долечиваться.
– Сейчас, Санёк, всё будет, – бросился я попутчику на помощь. – Но не сразу… Давай ножку сюда… Вторую… Ну красавчик, слушай! Прямо альпинист. Ты о паралимпийской сборной не задумывался ещё? Нет? Зря. Подумай. А пока держи свои вездеходы и почапали. Вон место пустое нас с тобою дожидается.
– Сколько стоим-то? – дошкандыбав до места, выдохнул Саня вместе с дымом и снова затянулся, устраиваясь поудобнее. Правую, больную, упакованную в гипс ногу он, оберегая, вытянул вдоль лавки. И тут же, словно угадав момент, не давая времени расслабиться, над вокзалом вместе со всеми его надстройками и обитателями противно завыла сирена воздушной тревоги. Обычное для прифронтового пограничья дело. Народ, за месяцы не очень уж и далёких от себя боёв к таким каверзам привыкший, на несущиеся из ретрансляторов высокие звуки реагировал вяло. Никак, в общем, не реагировал. Никто не побежал искать убежище, всё так же сновали взад-вперёд пассажиры и встречающие-провожающие, а проводница нашего вагона с разноцветными флажками, собранными за поясом в пучок, гордо застыла на боевом посту у трапа. Ни дать ни взять – живая иллюстрация энциклопедии стоиков.
– Полчаса минимум, – ответил я, легкомысленно пуская кольцами дым в ночное небо древнего города. Непреклонная жена, бдительно следящая за количеством выкуренных мною сигарет, мирно спала у себя на полке, и я, пользуясь отсутствием контроля, блаженствовал.
– Не помешаем? – спросили в спину, заставив резко обернуться.
Этого парня в камуфляже стандартной расцветки «мультикам» мы как-то просмотрели. Что неудивительно в такой-то суете. Обычный на вид, как говорится, без особых примет, если не принимать в расчёт форму, что давно примелькалась в чернозёмной полосе, мужчина лет сорока смущённо улыбался, переминаясь с ноги на ногу.
– Сиди, сиди, – остановил он Александра, попытавшегося убрать на землю свою многострадальную конечность. – Мы тут с Боней рядом постоим.
– С кем? – не понял я.
– Да с Бонькой! – Улыбка на лице мужика стала уже совсем какой-то робкой, по-детски притягательной. – Кстати, Артём, – представился он и полез рукой за пазуху. Через несколько секунд выпростал из-под бушлата и прижал к груди помещавшийся в ладони крохотный, жёлтой шерсти комок. Комок попискивал и норовил вырваться из бережно удерживающих его рук. – А это Боня! – с видом обладателя сокровища выставил Артём перед собою малышку, совсем ещё тщедушную, на вид месяца полтора, не больше, но, судя по всему, как и положено фронтовикам, уже с характером. Собачка, виляя хвостиком и скребя лапками жёсткую, как панцирь, ладонь товарища, просилась на свободу. – В спальнике у меня родилась, – делился своим счастьем человек. Весь он лучился каким-то особенным теплом и чем-то таким, что, вероятно, зовётся благостью. – Прилёг вздремнуть между полётами, слышу – рядом шум какой-то непонятный. Вроде как кто-то в спальный мешок забраться хочет и жалуется на то, что не пускают. Глаза открыл, а на мне целый клубок расположился. Копошатся, орут по-своему, конечно, а мамка их вылизывает и в кучу собирает. Иди, Бонечка, погуляй, – с трудом решился отпустить от себя питомицу Артём. – Далеко не отходи только. Водички вот лучше попей, – наполнил он из бутылки блюдце, носимое для такого случая в кармане. Справившись с задачей, закурил. Разговорились.
Артём оказался москвичом, причём из коренных, неизвестно в каком поколении. На фронт ушёл добровольцем ещё в 22-м. Вот и верь после этого досужим россказням про заносчивых столичных паразитов. Воюет в расчёте БПЛА, в той самой части, что прикрывает границы моей родной Белгородчины. Едет домой в отпуск, ну и Боньку с собою прихватил, подальше от войны. Ей и так досталось. И под ударами вражеских дронов пришлось побывать, и мамку рано потеряла. Та ведь исчезла через неделю после родов. Деток покормила и пропала. Что с ней сталось – Бог весть. Может, после того светопреставления с испугу забежала куда, а может… Пятерых малышей беспилотчикам пришлось буквально из пипетки выкармливать. Слава богу, выходили всех. Сейчас они кто где. Ребята разобрали Бонькиных сестричек с братиками по расчётам, а сама она в столицу катит. Москвичкой станет. На передовой из семьи один братец Клайд остался. Под крылом у командира оборону держит. Боевой парень растёт, чужого близко к своим не подпустит, а сам-то… С кулак.
Артём сделал паузу, типа затянуться, но всё равно было видно, как дёрнулся его кадык, продавливая вставший в горле комок.
– Как там у вас на фронте дела обстоят? По телевизору-то одно показывают, а как оно на самом деле? Сильно дроны одолели? – сам собой сорвался с моего языка вопрос.
Пэвэошник не стал ломаться, типа секретная информация и всё такое, а подхватил на руки любимицу, дунул ей в мордочку и ответил просто:
– Я ведь перед тем, как в Шебекино попасть, в родной области службу нёс и думать не думал, что столько беспилотников, как этой зимой на Белгород летело, вообще в природе существует. Штук по 200–300 за раз. Не считая «химер», «вампиров» и прочей нечисти. Временами кажется, будто бы небо от этой грязи чёрное.
При этих словах нервно сглотнуть пришлось уже мне. Сотни БПЛА! Это кем нужно быть, чтобы такую лавину удержать?! При мысли о дочери, живущей в областном центре и ежедневно являющейся целью для такой армады летающих убийц, сердце пропустило удар.
– Столько одним гладкостволом не собьёшь, – профессионально констатировал со своей скамейки Саня-штурмовик. – РЭБом работаете?
– Мы на «лисах» летаем, – снова улыбнулся Артём и, видя недоумение на наших лицах, пояснил: – Это тот же БПЛА, только быстроходный. Захватывает цель, догоняет и самоподрывом ликвидирует. Или таранит. А вообще там все средства хороши. От «Панциря» до обычного «калаша». Задействуем всё, чтобы мирняк закрыть. Что, Боня, не нагулялась? Ну побегай пока, время ещё немного есть.
Пилот малой авиации спустил кроху на землю и повёл плечами, разминаясь. А я стоял, осмысливая, и не мог сразу принять услышанное. Знал, конечно, что на границах Белогорья сейчас жарко, но чтобы настолько…
– А можно собачку погладить?
Совсем юная девчушка, проходя мимо, замерла в нерешительности и с надеждой посмотрела на хозяина собаки. Тот великодушно кивнул:
– Её Боня зовут.
– Боня, Бонечка, – защебетала счастливо девочка, водя узенькой ладошкой по жёсткой шёрстке. – А какая это порода?
– Ну-у-у… – задумался Артём. – Мама у неё джек-рассел, это я точно знаю. А вот папа…
– А папа у неё – негодяй, – пришёл на помощь брату-фронтовику суровый штурмовик и тут же поморщился. Вредина нога не желала срастаться спокойно и время от времени напоминала о себе. Вот и в этот раз не утерпела, почему-то решив, что как раз пора.
Я стряхнул оцепенение, понемногу приходя в себя, и снова полез в карман за сигаретами. Мысли путались, а в груди призывно зазвенела струна, побуждая. К чему, я пока понять не мог.
– Дома у меня ещё Сидор живёт. Корги, кобель. Примет ли он Боньку, не знаю… – делился тревогами Артём, задумчиво глядя на резвящегося у ног щенка.
– Слушай, – в голове что-то щёлкнуло, окончательно вставая на место, и я сделал шаг вперёд, решившись, – Артём, спасибо тебе. И товарищам твоим. От имени всех белгородцев.
Я обнял случайного попутчика, тот, смущаясь, отстранился и потупил взгляд.
– Ладно, чего там… – промямлил он, но меня было уже не остановить. Чувство благодарности ребятам, ежедневно, ежеминутно рискующим своими жизнями на передовой, спасая мирные веси от накопившейся за эти годы непрекращающейся угрозы, переполнило внутреннюю чашу и рвалось наружу.
– Если бы не вы… – не сдерживаясь, горячился я, – Белгород бы уже стёрли с лица земли. А про Шебекино и сёла и говорить нечего. Спасибо, брат. За дочь мою, за друзей белгородцев, за всех, кто сейчас как под дамокловым мечом живёт. Мы все за вас молимся, а придёт время – памятник всем миром поставим. Вам – героям ПВО, закрывшим собою небо. Память о павших сохраним, о каждом поимённо, и внукам своим заповедь оставим.
Я пристально смотрел в глаза вконец растерявшегося бойца, не в силах выпустить его руку из своей, а тот как-то разом стушевался и, переминаясь с ноги на ногу, не мог найти слов, чтобы ответить.
– Поддерживаю. – Раненый «штурм», выпавший на время из расчёта, затянулся, мощно, до фильтра, и, окутавшись на выдохе едким дымом, глубокомысленно изрёк: – Помнить  – это правильно. Братов наших, всех, кто голову сложил, до одного. Только там ведь как… Уцелеть не самое главное. Не оскотиниться во всём этом, человеком остаться – вот что важно. И куда сложнее. – Саня выбросил прогоревший дотла окурок в урну и как-то особенно тепло посмотрел на почему-то присмиревшую у его ног собачку. – Да, Бонька ПВО? – нагнулся он потрепать её за холку. Та, предостерегающе тявкнув, попыталась схватить наглеца за палец. А когда не удалось, отскочила в сторону и выжидающе посмотрела на хозяина, готовая выполнить любую его команду. Александр, нисколько не смутившись реакцией собаки, примирительно цыкнул языком, улыбнулся и закончил, судя по всему, давно сидевшую в нём гвоздём мысль: – Ведь благодаря только им – шурикам этим – мы не свихнулись окончательно. Не свалились в пропасть безумия. Если бы что-то зависело от меня, я бы им памятник поставил не задумываясь. Всем животным-фронтовикам.
Глаз сурового «мабуты», видевший то, на что и смотреть нельзя, предательски увлажнился. Саня хотел задвинуть на дорожку что-то ещё, покрепче, от всей разбережённой души, но тут наш состав дёрнулся, готовясь к отправлению, проводница призывно махнула рукой, приглашая, и встрепенувшийся люд ринулся занимать места, как говорится, согласно купленным билетам. А над покидаемым Курском всё так же, символом военного времени, висел пронзительный сигнал тревоги, заполняя собою всё воздушное пространство, ночные улицы и закоулки.