Морзе, пёс и пустая тарелка

Илья ЧЕСНОКОВ

1. Капризы

– Мам, я не хочу больше есть, – хнычет ребёнок. Ему четыре с половиной года, и зовут его Петя. Он сидит на краешке стула, готовый мигом с него соскользнуть и скрыться в своей комнате.
Рядом стоит его мама. Её зовут Мария. Это красивая молодая женщина с тёмно-­каштановыми густыми волосами, заплетёнными в косу, и большими серо-зелёными глазами. На ней надет цветастый фартук, а через плечо перекинуто кухонное полотенце.
– Сынок, ну ещё две ложечки бульона, пожалуйста, – мама наклоняется к ребёнку, нежно гладит его по голове и заглядывает в глаза.
– Ма, ну честно, я уже не могу. Я наелся. Можно я пойду к себе?
– Никуда ты не пойдёшь, пока не поешь как следует, – повышает голос мама и выпрямляется над столом, но тут же снова светится в улыбке: – Петюша, солнышко, послушайся маму!
Ужин в таком духе проходит ежедневно. Слышен шум в коридоре.
– А вот и папа пришёл. Ты сейчас ему и расскажешь, какой ты сытый.
Это я приехал с работы. Переодеваюсь, умываюсь и захожу на кухню.
– Что здесь у нас происходит?
– Вот смотри, Илья, как ужинает твой наследник. Отодвигает тарелку, и всё!
Сын вскакивает с места, подбегает ко мне и обнимает за ноги. Я сажусь на стул, а его сажаю на колени.
– Петя, ты пойми, что без сытного питания ты не вырастешь большим и сильным. Мама старается готовить всё самое вкусное и полезное. А ты? Ну что нам с тобой делать?
Петя смотрит на маму и повторяет:
– Ну что с тобой делать?
Он сползает с колен и направляется в свою комнату, на миг обернувшись:
– Мам, а мороженое будет?
Я строго смотрю на жену. Она, уловив мой взгляд, отвечает:
– Нет.
– Ну ма-а-ам! Ну хоть половинку.
И я непреклонен:
– Как полопаешь, так и потопаешь. Готовься ко сну. Я сейчас к тебе приду, поговорим по-мужски.
Петя, поникнув головой, уходит в свою спальню, не прикрыв дверь.
Мы некоторое время молча смотрим друг на друга. Я не выдерживаю и начинаю первым:
– Ну что? К чему приводит твоё «выборочное питание»?
– Ты доешь за сына? Не выкидывать же.
– Ну конечно же! Кто пришёл с работы? Товарищ доедалкин. Нужно что‑то придумать. Мы, два взрослых человека, не можем убедить ребёнка доедать до конца.
Маша начинает убирать грязную посуду:
– Нужно что‑то придумать, чтобы ребёнок ел с аппетитом.
– Надо как‑то его перехитрить.
– Илюша, вот и придумай, как это сделать. Ты же такой изобретательный, – отвечает супруга, подогревая ужин.
После ужина я отправляюсь в спальню к сыну. Он лежит под одеялом, повернувшись к стене. Я подсаживаюсь на краешек кровати, наклоняюсь к нему и шепчу:
– Сынок, а давай утром завтрак проглотим полностью и ещё добавки попросим. Хорошо?
– Хорошо, пап.
Я выключаю свет и выхожу из спальни, медленно прикрывая дверь. Постояв немного у двери, я выключаю свет в коридоре и захожу в зал. В моей голове крутится: «нужно что‑то придумать».

2. Придумал!

Я сажусь на диван и включаю телевизор. Перебирая каналы, останавливаюсь на передаче, в которой рассказывается о применении азбуки Морзе в годы Первой мировой вой­ны. Вдруг за окном начинает громко лаять и подвывать соседский кобель по кличке Таки. Такеша, как мы его называем, помесь хаски неизвестно с кем. На фоне рассказа об азбуке американского изобретателя заливается лаем полуяпонец, которого слышно через открытую форточку на кухне, а если посмотреть с другой стороны, то на фоне собачьего лая где‑то в глубине зала бормочет телевизор о точках и тире, придуманных в середине девятнадцатого века. А между ними сидит на диване задремавший мужчина, вытянувший усталые ноги.
И вдруг мне начинает казаться, что собачье гавканье имеет определённую ритмичность и последовательность, что короткие рваные обрывки собачьих «фраз» чередуются с длинным рычанием, как тире чередуется с точками. Я уменьшаю звук телевизора и подхожу к окну. Через некоторое время, смотря куда‑то вдаль и поджав губы, я начинаю улыбаться. Медленно закрывая шторки окна, я шепчу:
– Придумал!
И так, с лёгкой улыбкой, ложусь спать.
Следующий день был выходным, и можно было рано не вставать. Но это касается всех, кроме меня. Я рано поднялся и сел за компьютер, нашёл в интернете таблицу этой азбуки и распечатал её. Вспомнилось, как родители в детстве подарили мне на день рождения игрушечный аппарат Морзе. Он работал на батарейках. Из него выползала бумажная лента, на которой рисовались точки и тире. Уносясь мысленно в детские годы, я вспомнил, что по причине недоедания со мной велись такие же разговоры. Неужели всё вернулось через десятки лет?
Неугомонный пёс с утра завёл свою гавкательную пластинку. Выходя из дома, я заглянул в холодильник, взял бумажный пакетик, где лежали варёные куриные шейки для пса, и сунул его в карман. Подошёл к сетке, сквозь которую мы подкармливаем лохматого соседа, и сел на корточки.
– Такеша, ко мне! Голос, Таки! Голос!
Пёс подбежал к забору, ткнулся носом в сетку и облизнулся, смотря мне в глаза.
– И чего ты молчишь? Есть хочешь? А мне хочется, чтобы ты погавкал, да получше.
Пёс перевёл взгляд на мои руки. Видя, что в них ничего нет, он снова взглянул на меня, чуть наклонив голову. Нарисовался просящий, почти человеческий взгляд. В собачьих глазах отчётливо читалось: «Тебе жалко, что ли? Ты же хороший. Достань из кармана чего‑нибудь погрызть».
– Такеша, погавкай, пожалуйста, как это ты делал вчера. Ну! Гав, гав, давай! Гав, гав! С чувством, с толком, с расстановкой. Ну давай! Поработай сегодня на науку. Ты меня понимаешь?
Пёс начал семенить передними лапами и вертеть головой.
– Так, сосед, давай по-хорошему. Ты лаешь, гавкаешь и рычишь. Делаешь то, что тебе природой предначертано, а я тебе чего‑нибудь вкусненького дам. Договорились?
Такеша опустил морду и прилёг у сетки, вытянув лапы перед собой.
– Ах так? Тогда я отдаю твою закуску Митяю, вон он, наблюдает за нашей беседой.
Я поворачиваюсь к огороду и рукой указываю на примостившегося у сарая старого кота с взъерошенными клочками пегой шерсти, который внимательно следил старческими слезящимися глазами за моими движениями.
– Митяй, кыс-кыс, иди сюда, не прячься, смотри, что у меня для тебя есть.
Пёс моментально встрепенулся, поставил торчком уши и сел на задние лапы, а я начал громко шуршать пакетом в кармане. Поднимаюсь и направляюсь к дому.
– Г-г-гав, – слышу я за спиной.
– Ну вот. Другое дело, старина! – поворачиваюсь к собаке и включаю диктофон.
Записав разные варианты рычаще-­гавкающих откровений голодной собаки, я протягиваю ему угощение. Разворачиваюсь и иду домой. За спиной слышу довольное урчание и хруст. Захожу в ванную и плотно закрываю за собой дверь, чтобы никого не разбудить. Включаю диктофон и стараюсь перевести записанные звуки собачьей «речи», подвывания и паузы в точки и тире по таблице. Короткий «гав» – это точка, а протяжный звук – тире. И это всё пытаюсь перевести в буквы, а буквы склеить в слова. Получается несуразица. Это меня не устраивает. Нужно сделать так, словно Такеша своим лаем и подвыванием хочет сказать ребёнку что‑то важное. И это что‑то можно было бы расшифровать, используя универсальный ключ Морзе. Идея мне нравится, но нужно воплотить её в жизнь. Я решаю своим об этом эксперименте не говорить.
В дверь ванной стучат:
– Илья, чего так долго? Звуки я слышу какие‑то странные. Ругаешься с кем‑то по телефону? Или это тебе так премию выписывают?
– Нет. Всё нормально. Это в животе урчало у меня. Сейчас выйду, руки вытру, – отвечаю я.
– Ты чего так рано поднялся? – спрашивает жена.
– Да вот, полукровка растявкался с утра пораньше. Разбудил меня. Мне показалось, что пёс что‑то хочет нам сказать.
– А я знаю.
Я приоткрыл рот:
– Ты знаешь, что он говорит?
– Он тебе почти на человеческом уже объясняет, чтобы ты не шумел и семью не будил. Ты ему ещё карандаш с бумагой передай. Он же умный, почти японской породы. Он тебе и письмо нарисует иероглифами.
– Остришь?
– Нет, ну правда. Ты же подкармливаешь его. Может, он спасибо хочет сказать. А по-нашенски у него не получается. Вот и мучается совестью, бедняга.
– Ты лучше завтрак приготовь. Мы с сыном договорились всё съесть и ещё добавки попросить.
Из своей спальни выходит заспанный ребёнок, потирая глаза. Я беру его на руки:
– Привет, богатырь! Как спал?
– Хорошо, па.
– Давай сегодня вместе покормим Такешу. Там у нас лапки куриные варёные лежат в холодильнике. Устроим ему сегодня культурный завтрак на тарелочке с голубой каёмочкой. Хорошо?
– Ага.
Маша из кухни кричит:
– Вам что на завтрак приготовить?
– Гренки и какао! – крикнули мы в один голос.

3. Первая проба

После завтрака мы пошли с сыном к холодильнику. Достали кастрюльку с лапками, взяли с собой небольшую тарелочку и вышли из дома. Уложили лапки на тарелочку, просунули это угощение сквозь забор и поставили на землю.
– Сынок, позови Такешу и посмотри, как он примется за любимое занятие.
Петя приблизился вплотную к сетке.
– Таки, Таки, иди сюда. Иди ко мне. Я тебе кое-что принёс! Таки, Таки!
Пёс вынырнул из-за угла. Он сыто зевнул и поднял морду. Тут же обнюхал свой второй завтрак и начал грызть лапки. Мы присели на корточки и стали смотреть.
– Видишь? Никаких уговоров. Стабильно перемалывает угощение. Ещё и тарелку вылижет. А ты?
– Пап, это же собака. Они всегда голодные.
– Сынок, а как ты думаешь, если мы отдадим ему твои недоеденные обеды, он их съест?
– Да.
– И мороженое твоё съест?
Взгляд сына погрустнел, и губки опустились книзу.
– Да.
А я подумал: «Кажется, с мороженым я переборщил»
– Ладно, мороженое твоё мы ему не отдадим. А тебе не кажется, что Такеша на своём собачьем языке, когда гавкает, что‑то хочет нам сказать?
– Кажется. Пап, пойдём домой. Сейчас мультики начнутся.
И только мы поднялись и направились к двери, как неожиданно услышали громкое и ритмичное гавканье, как щёлканье клавиш старой печатной машинки: гав, гав, гав-гав-гав, гав, гав-гав.
Я моментально включил диктофон.
– Сынок, мы сейчас запишем его голос и дома расшифруем.
– Как это?
– Увидишь.
«Да, – подумал я, – недолго это было тайной. Может, это и к лучшему».
Из окна кухни высунулась жена:
– Вы домой собираетесь или усыновить пса задумали?
– Мы уже идём.
Вид у нас с сыном был таинственный. Зашли в спальню и начали внимательно прослушивать запись. Сердце моё учащённо заколотилось, словно я придумал машину времени и готовился к её испытанию. У Пети тоже глаза блестели. И он всё приговаривал:
– Папа, давай быстрее начнём расшифровывать. Вдруг он что‑то важное нам сообщил! Пап, а вдруг мы и вправду научимся понимать язык животных и птиц.
– Подожди, сынок, с птицами‑то. Здесь хотя бы с одним псом разобраться.
Я приоткрыл дверь:
– Маша, нас не зови и не отвлекай. У нас важная работа.
– А обедать‑то вы будете?
Мы без ответа закрыли дверь. И работа наша началась. Сначала я перекинул всё записанное на компьютер. Нужно было пронумеровать аудиозаписи, расчертить на листе таблицу, куда вписывать полученные буквы, на отдельном листе перерисовать всю азбуку Морзе и начать прослушивать записи. Время летело быстро. Маша нас не отвлекала, занимаясь готовкой воскресных блюд. Через несколько часов она постучала к нам:
– Вы обедать собираетесь, пинкертоны? А то всё остынет.
– Да, мы уже скоро…
В результате нашей работы нарисовалась груда букв, слогов и нелепых созвучий, готовых выкарабкаться из таблицы крохотными существами, спрыгнуть на пол и разбежаться в разные стороны. Много чего было переправлено и перечёркнуто, но понятных слов и предложений так и не получилось.
– Ничего, сынок, это только начало. А ты как хотел? Вот так вот сразу и разгадать собачью морзянку? Нет, брат, это научная работа. И у нас всё получится. А после обеда нас ждёт двой­ная порция мороженого.
Я пытался поднять сыну настроение, видя его угасающее любопытство.
После обеда все разбрелись по своим делам. А у меня не выходили из головы мысли о том, что так бросать дело нельзя. Нужно пойти на хитрость, придумать что‑то оригинальное, чтобы получились слова. И я начал составлять предложения, которые якобы пёс хочет сказать мальчику. Самым простейшим было: «Надо всё кушать до конца» и «Спасибо за угощение!». Пересчитав все гласные и согласные буквы, составив из них в разных комбинациях слоги и, словно из кирпичиков, выстроив из них слова, я понял, что не так уж это и просто. А если использовать реверсное прослушивание аудио и это обратное звучание перевести в буквы и слоги, которые тут же перевернуть или вывернуть как‑нибудь шиворот-­навыворот, то, может быть, что‑то и склеится? Голова шла кругом от этих упражнений с гуттаперчевыми звуками и буквами. Нужно было обязательно убедить сына в том, что именно так придётся, пройдя через все эти выкрутасы, расшифровывать собачий язык.
День в заботах прошёл быстро. Вечерним городским гулом укутались деревья и дома. Все улеглись спать. Только я лежал с открытыми глазами, уставившись в ночные блики на потолке.
– Ты чего не спишь? – буркнула, поворачиваясь на бок, жена.
– Думаю.
– Смотри ночью не загавкай. И не вертись, а то с кровати упадёшь и хвостом не успеешь зацепиться.
– Очень смешно.

4. Сон

Город придавила душная ночь. В душе зародилась тревога, переходящая в тяжёлый сон. Мне снилось, что сижу я за длинным массивным столом, на котором стоят два высоких канделябра с медным блеском. В каждый вставлены по несколько огромных свечей, тлеющих слабыми огоньками. От этой тусклости стол кажется огромным и мрачным. Передо мной на столе лежит лист бумаги. Он похож на клочок, вырванный из альбома для рисования. Лист прижат стеклянной чернильницей, а в руке моей зажато длинное гусиное перо, заточенное у основания. На мне тесный военный мундир с короткими рукавами и медными пуговицами, а на голове солдатская железная каска, надвинутая до бровей и давящая на уши. Я всматриваюсь в сидящих за столом существ и узнаю в них собак, лохматой стаей бродящих по нашему посёлку в поисках еды. Одеты они в тёмно-­серые пиджаки, из-под которых выглядывают белые воротнички и рукава. Псы прилизанны и сосредоточенны. Их всего двенадцать.
Во главе стола, напротив меня, восседает на высоком стуле наш сосед Такеша. На нём тёмно-­зелёный френч с воротничком, обшитым красной лентой. На голову его напялен белый парик с завитыми локонами. На носу крохотное пенсне. Перед ним в тарелке горкой топорщатся мертвецки бледные куриные лапки. Он поднимается из-за стола и, почесав грязным когтем волосатое горло, на ломаном русском произносит:
– Слющаетися дэло безьродний кота Митяй. Готови ли присяжьный засэдатели, изучай этот материаль дэла, вынести приговорь?
Все двенадцать собак одновременно подняли правые лапы и исподлобья зыркнули в мою сторону. Стало немного жутковато.
И тут Такеша обратился ко мне:
– А ви написайть, написайть бумага, шеловиек! И оущень корочо написайть!
В голове моей чувствую помутнение. Глаза мои широко раскрыты, нижняя челюсть свисает до предела. Я ртом хватаю воздух, но не могу глубоко вздохнуть. Пот стекает по лицу из-под тяжёлой каски. Холодными руками я макаю перо в чернила и начинаю писать. Но с ужасом вижу, что вместо человеческих слов вывожу на листе точки и тире, тире и точки. И так быстро это делаю, словно занимался этим всю жизнь. А в это время Такеша, представляющий, как я понял, верховного судью, продолжал уже без акцента:
– Дворовым кошачье-­собачьим сообществом обвиняется кот Митяй за воровство продуктов питания, щедро даруемых людьми: колбасных обрезков, куриных косточек и лапок, кусочков мяса, снятых с шампуров выпившими гостями хозяина, и так далее. Дело для окончательного решения передано присяжным бездомным свободным членам сообщества.
И только тут я смог разглядеть в дальнем тусклом углу комнаты клетку, а в ней – стоящую на задних лапах дрожащую серую фигуру кота. Он, схватившись передними лапами за прутья решётки, стоял молча, смотря в мою сторону. Мне показалось, что Митяй ждёт от меня помощи. Откуда‑то сверху доносился хорал «Аллилуйя» Генделя. Звуки церковного хорала пронизывали всё живое и неживое и уходили в пол, обостряя и так мрачную обстановку. А из-под моего пера пулемётной лентой вылетали точки и тире. Тут я почувствовал, что меня начинает тошнить. Захотелось выйти. От спёртого запаха собачьей закваски начала кружиться голова. Я приподнялся и, пытаясь создать на лице улыбку, начал говорить:
– Товарищи! Вы меня, конечно, извините, но…
И не успел я закончить фразу, как верховный судья одним прыжком, сбивая со стола подсвечники и теряя парик, подскочил ко мне и упёрся в мой лоб. Он схватил меня лапами за воротник и начал трясти. Горячо дыша в моё лицо и продолжая трясти, он начал кричать:
– Очнись, Илья! Очнись! Проснись! Ты лаешь! Ты гавкаешь, Илья! Проснись же ты! Это я!

5. Пробуждение

Кошмарное видение продолжалось совсем недолго. Буквально несколько секунд. Музыка стихла так же неожиданно, как и началась. По комнате закрутил спиралью сильный ветер. С ним унеслись под потолок стол с подсвечниками, огромные деревянные стулья с седоками. Митяй, высунув лапы из клетки с криком: «А как же я?», также растворился в гнетущей мгле подземелья. Морда Такеши исчезла, и тут я учуял знакомый запах женских духов. Открыв глаза и увидев над собой испуганное лицо жены, закричал:
– А? Что случилось? Где я? Где заседатели? Где верховный судья? Где Митяй? Его спасли?
Маша, стоя передо мной на коленях, с широко раскрытыми глазами, трясла меня за плечи:
– Ты что, совсем спятил?! Какой судья? Какой Митяй? Ты начал орать во сне, лаять на весь дом! Ты ребёнка до слёз довёл. Посмотри, вот он стоит весь в слезах и трясётся!
Я сел на кровать, опустил голову, обхватив её руками. Через пару секунд я поднял голову и перед собой увидел сына.
– Иди ко мне, сынок.
Петя подбежал к матери и обнял её, вытер слёзы и сказал:
– Па, я всё понял, я больше не буду.
– Чего ты не будешь?
– Я больше не буду капризничать. Я буду всё-всё доедать до конца. Честное слово. Я ни капельки в тарелке не оставлю.
Сын медленно подошёл ко мне, забрался на колени, крепко обнял за шею и заплакал.
– Я испугался, па.
– Это был сон такой, сынок. Всё будет хорошо. Иди ложись в кроватку.
Я вытер холодный пот с лица. На часах было половина четвёртого. Зашёл в зал и, не включая света, сел на диван. В памяти пролетели обрывки сна. Запомнилось ощущение сырости и какой‑то средневековой затхлости. Уснуть я уже не мог. Я надел старую куртку, в которой работал на огороде, и вышел из дома. Подошёл к сетке, через которую мы подкармливали собаку, и увидел блестящие глаза Такеши. Я присел на корточки:
– Ну а ты чего не спишь?
Пёс придвинул морду к забору.
– Напугал ты меня, старик. Не получается очеловечить твой лай, как бы мы ни старались. Но ты всё равно нам помог. Ладно, утро вечера мудренее. Завтра увидимся.
Пёс сладко зевнул и побрёл к конуре.
Я подмигнул любопытным звёздам, свидетелям моего разговора с собакой, глотнул свежей предутренней прохлады, вспомнил, что через час мне собираться на работу, и зашагал к дому. За сеткой, отражая лунный свет, на земле белела вылизанная тарелка.