ШПИОН
Рассказ
Григорий РЫЧНЕВ,
ст. Вёшенская Ростовской области
15.10.1953–07.10.2025
Григорий Фёдорович Рычнев – прозаик, журналист, член Союза писателей России, учредитель и редактор литературного альманаха «Верхний Дон». Родился в 1953 году в хуторе Черновка Вёшенского района Ростовской области. Заочно окончил филологический факультет Воронежского пединститута. Автор книг: «Рассказы о Шолохове», «На казачьем хуторе», «Лазы-перелазы», «Донские погудки», «Право на Присуд» и других. Жил и работал в станице Вёшенской Ростовской области.
Лысоголовый и полный на вид дядька, одетый в чёрный линялый пиджачок, в полосатые брюки, прилёг на траву в заброшенном саду, то подкладывая ладонь под голову, то поворачиваясь с бока на бок, с упором на локоть, вглядывался в нависшие над ним ветви вишенника и груш, стараясь увидеть пернатых песенников; надоело смотреть вверх – присматривался к травам, где тоже шла жизнь: жужжали пчёлы, копошились в цветках мохнатые чёрные шмели с поперечными рыжими поясками; мошки вжикали над человеком вертолётиками; овода, дребезжа крылышками, как заводные игрушки, садились на руки, плечи, деловито топтались, потирая ножками, и, собираясь вкусно позавтракать, точили жало и пробовали запустить его в кожу человека…
Дядька приехал проведать своё родовое поместье, а теперь приходилось ему отмахиваться от оводов. В этом, конечно, ничего нового не было – всё естественно в родной природе. Вспоминалось детство, овеянное запахом крапивы. Что ни мусорное место – ищи её там. Ранней весной молодые светло-зелёные отростки можно подрезать и заправить шинковкой пережарку для щей по-донскому, можно высушить лист крапивы и попивать зимой вместо чая для бодрости духа и тела.
На хуторе крапивы – коси не ленись. Вот же он, рядом, куст обыкновенной дикой крапивы, от которого исходила какая-то пыль… Присмотрелся человек, затаив дыхание, и стал наблюдать, что происходит: на махорчиках, свисающих с макушки стебелька этого растения, стреляли в разных местах поодиночке круглые соцветия-шарики… Шарики беззвучно выстреливали, как крошечные пушки, и едва приметные глазу облачка пыльцы разлетались по сторонам, образуя на месте шариков маленькие цветочки. И эти цветочки настолько были малы, что их не сразу можно было заметить глазом, каждый в отдельности, и это тоже интересно было наблюдать, как это всё происходило, преображалось: из крохотного шарика, едва видимого, – в цветок, встроенный в кисточку, покрытую, как и стебельки, и все листочки, мельчайшим иглистым покровом сталистых иголочек. Тронь их невзначай рукой – получишь крапивный ожог: так, мол, и так, без дела не подходи, не трогай меня, имею право на защиту!
Напрасно человек старался точно определить: где и в каком месте в роскошном кусту крапивы стрельнёт коробочка, выбрасывая, как пороховым зарядом, белую, клубами разлетающуюся в разные стороны пыльцу, точь-в-точь как из миниатюрной пушки семнадцатого века: пук! пук!
Надо же, прожил Пантелей столько годов, вырос под этими грушами, не раз падал в эту самую жилючку, а такое чудо наблюдал впервые – чтоб крапива «стреляла»… Глядя на растение, он и вовсе затаил дыхание… Так и хотелось прикоснуться пальцами к махорчикам в серебряных иголках, жалящих руку одним прикосновением: не подходи, не трогай, смотри фейерверк… И пахло родным подворьем, и вспоминалось детство, шалости, не одобряемые взрослыми, за которые (редко, но бывало) получал букетом крапивы по голоштанным местам. Помнил, как щипали и пылали огнём лодыжки, покрываясь шероховатой припухлостью, и это долго не забывалось, за какие именно шалости наказывали.
А наказывали за «пугачи», сделанные из винтовочных пуль с выплавленным свинцом, со вставленным в отверстие согнутым гвоздём под резинку. Пульки эти находили на берегу Дона в затравевших окопах минувшей войны, в костре их легчили и забивали в катушку с нитками, в отверстие пули скоблили спичечную головку серы, «взводили» гвоздь резинкой… Хлопки получались негромкие, но ими не только поднимали на крыло грачей с овощных рассадников, но и не подпускали к вишнёвым садам скворцов в пору созревания урожая.
Науку с крапивой преподавала Пантелею баб Нюра: «эт чтоб с ребятами не открывал крышку колодца», «эт чтоб в голубей не стрелял из пращи». До сих пор помнил то наказание, но уже не с обидой, а с благодарностью; самоделки нередко давали отдачу по лицу, расквашивали до крови носы и губы, и после этого не только бабка, но и отец добирался до хворостины: играть – играйте, но не делайте того, что может оставить калекой…
– Вот она, жизня… тоже жизня… э-э… – тянулся изо рта дядьки голос, и он, увлечённый увиденным, не слышал и не чувствовал, что за ним тоже наблюдали… Одно лишь доносилось с хуторской улицы до его уха: музыка и последние известия из динамика чьего-то радиоприёмника.
А Пантелею в то утро приснился родительский флигелёк на хуторе… будто видел он на самом коньке шиферной двускатной кровли сине-жёлто-красный триколор атаманского Войска Донского… Флаг играл на ветру, вырывался из рук какого-то паренька, одетого в полувоенный мундир без погон, но подпоясанного ремнём; тот стоял на лестнице с молотком, прибивал древко флага гвоздём к фронтону…
Цвета у казаков издревле имели своё значение: синий цвет – цвет Богородицы, родимый цвет донцов, жёлтый – самых близких друзей и соседей калмыков, а всем остальным иногородним делили донцы поровну красный цвет – зримый, любый…
Как будто бы признал Пантелей в этом пареньке первого драчуна на хуторе и своего друга Лёшку, крикнул ему: «Эй, кто тебе разрешил?!» А тот ничего не ответил, лишь пальцем ткнул в небо.
Проснулся Пантелей – к чему бы сон такой? Лет двадцать прошло, как уехал он из хутора. Сначала – в город на учёбу, а затем – на работу в станицу со своей редкой профессией метеоролога, а родительский флигелёк пустовал, хотя время от времени он и ездил его проведывать. Садок там старинный, яблони, груши с дуплами и пустотами внутри. На дичку прививал добрые сорта ещё прадед, чей портрет с бравым поличием висел у Пантелея в городской квартире под вышитым рушником: в фуражке набекрень (едва она не падала на правое ухо), усы, положенные казаку, полуколечками вверх, грудь отглаженным кителем – вперёд, одно слово, Николай Устиныч, воин царских времён.
Прадед первым обживал степную окраину хутора. Всё здесь дышало прошлыми веками: обточенные глыбы из красного камня вместо ступенек крылечка, с узором карниз в полуметровую ширину водоотливной доски. Как-то же пилили доски и в старину и украшали своё жилище… А что же правнук, внук – продолжили дела своих предков?
Метку своего роста прадед оставил на притолоке дверной обчинки, так Пантелей теперь рукой до неё на носках едва доставал… Дед сад заложил. Отец вместо колюги-копанки колодец построил…
Остались воспоминания, будто в большевистский переворот вскочил прадед на коня по общему всполоху, крикнул домашним: «Родину надо защищать!» Жена следом на порожки выскочила с кругляшом хлеба, закатанным ею в платок. С седла нагнулся тот к жене, поцеловал в щёку: «Береги детей!» – и ускакал… навсегда… за Родину… Так-то ему рассказывали… А теперь продолжением рода был Пантелей.
А если завтра на фронт? Будет Пантелей спешить в военкомат?
Прошлым летом съезжались берёзкинцы, дальние и ближние, на день хутора, на знаменитые родники. Припоминал Пантелей, что и ему было приглашение, так отмахнулся, нечего, мол, ему там делать, не по нём шапка… и он поглаживал пупырышек живота, пальцы цветочком скрючивал: «Занят… нет возможности…» Но иногда признавался с усмешкой: «Пороли б деды меня плёткой, чтоб не забывал их…»
В хутор Пантелей приезжал на Троицу. Уж он там и ходил по садику, и сидел на лавочке, и разговаривал с деревьями, с крылечком… жарил на костре яичницу… А в этот свой приезд недовольно ворчал: на хутор дорога в ухабах, поправить некому… А вот он бы, Пантелей, навёл порядок… «Где они тут, казаки? Ау…»
Блаженствуя, попивал дядька из стаканчика, кусочек рыбки пожёвывал лёжа и был рад одному: флигель его стоял всё на том же месте целым и невредимым, хоть переходи и живи. Но висли слухи домашней лапшой про каких-то «бомжей», залётных «кентов», «чуваков» и «пацанов» без роду и племени – всюду, мол, после них один разор… Вышибают двери, забирают чугунные плиты с печек, выворачивают духовки, уголки, задвижки и заслонки… Не спрятать хозяину на время своей отлучки ни чашку, ни ложку, ни чугунок – сдадут вандалы всё в металлолом… Одно слово: погибель на Руси, да кто остановит соловья-разбойника? Железо теперь, кому труд в тягость, доходной стало жилой. Но у Пантелея на хуторе никто ничего не трогал, и он этим был весьма доволен.
Лысоголовый человек вкруговую обошёл подворье, домик: всё стояло на месте, лишь степная полынь подступила вплотную к порогу; дикая эта трава полонила двор, и потому казалось, что домик начинал приобретать старческий вид – всё вокруг него светлело, прореживалось, вымирало в угоду начального первородства. А Пантелею хотелось, чтоб его родимый уголок всегда оставался таким, каким он помнил его с детства. Не раз собирался остаться на жительство, но хватало терпения всего лишь на два-три дня, начинал страдать от безмолвия, одиночества, делая известное своим собственным открытием: общение с людьми, оказывается, обязательное условие жизни, как воздух, пища…
Редел сад, под цвет полыни маскировались некрашеные доски карниза и закрытые оконные ставни. Даже колодезный журавец возле речки с оторванным клювом торчал из камыша под окрас линялой степи.
Ещё при жизни родителей рубленную из пластин хату-пятистенку под камышом в четыре ската перекрыли шифером под флигель, но за последние двадцать лет шифер успел потемнеть, оброс каким-то кровельным лишайником с прозеленью, стены, обмазанные красной глиной вперемешку с соломой и побелённые, теперь оголялись рёбрами брёвен, а где саман ещё не осыпался, мыши извертели его норками и ходами от завалинка до карниза замысловатым «серпантином».
Пантелей открыл ключом висячий дверной замок-«собачку», прошёлся по комнатам. Их было две: «стряпка» и «горница». Пахло нежилым духом, пылью и грызунами. Всё в доме располагалось по своим местам: иконка в переднем углу под потолком, деревянный посудный шкаф… В исправности присела над полом донская русская печь и притороченная к ней плита – груба, которую раньше топили дровами и шахтинским угольком. Вспоминалось, как из остывшего очага, сняв чугунные кружки́, вытаскивал он, помогая матери, спёкшиеся комья шлака и закладывал под растопку сухие щепки, и ничего в этом не было предосудительного.
Он захватил то время, когда в хуторе не было электрического света. Домашнее задание готовил по вечерам при керосиновой лампе. И никто не роптал на неудобства, образ жизни устраивал жителей хутора. Но позже что-то изменилось в отношении к традиционно-бытовому укладу, а слово «колхозник» постепенно обретало насмешливую окраску, будто они люди второго сорта. И может, именно поэтому не остался Пантелей в хуторе, не соглашаясь с перспективой лишнего человека. А теперь брала какая-то тоска о прошлом…
Остановился напротив лежанки, где когда-то грелся и спал, вспоминал детство, рукой провёл по дверному косяку с закрашенными зарубками роста своего прадеда и отметками собственного прироста по годам, сделанными отцом химическим карандашом на уровне его макушки на входной двери.
– Эй, кто такой, что здесь делаете? – услышал Пантелей детский голос за спиной и неохотно оглянулся: перед ним стоял мальчик лет тринадцати с деревянной пикой и железным щитом, похожим на оцинкованную крышку с двухведёрной выварки. На голове у него задиристо красовалась настоящая синяя фуражка с красным околышем и чёрно-оранжево-белым овалом кокарды выше глянца козырька; фуражка, казалось, вот-вот свалится с затылка, но её держал подбородник. Глаза мальчика с настороженностью ожидали ответа из-под белёсых бровей с просечкой рубцеватого глянца розовой кожицы, надо было полагать, от недавней мальчишеской травмы; он часто дышал после напряжённого бега и не сводил своего копья с незнакомца.
Пантелей какое-то время разглядывал подстриженного по-армейски мальчишку с облупленным носом, похожим на молодую розовую картофелину, и, не приняв его всерьёз, хмыкнул:
– Молчок. Тихо. Пойдём со мной, я тебе тако-о-е сейчас расскажу… – И дед под конвоем мальчонки вышел во двор, прилёг на траву с намерением продолжить свою пивную трапезу. Наливая в стаканчик из бутылки пенистую жидкость, он шёпотом тянул:
– Тс-с… Тихо!
– Чего «тс-с-с»? – И мальчик уже наступал на незнакомца. – Вы кто? Что здесь делаете?
Пантелей не знал, что ответить этому необычно одетому и «вооружённому» не на шутку пареньку. Рассматривал его с любопытством, и смешинка цвела на его лице: «А хорош… пострел, чей будет… по фамилии?» Но надо было отвечать на вопрос, что поделаешь. Молодёжь выросла, дядьку не знают… забыли его на хуторе!
Думал сказать мальчишке правду. Но поймёт ли играющий в «войнушки»? В детстве сам когда-то верил в добрых лисичек, «слухал» былины своей бабушки, и вдруг захотелось вновь прикоснуться к детству, развлечься нехитрым воображением, где есть «наши» и «чужие».
Дядькины брови поднялись, и он приставил палец к губам:
– Тс-с-с… Я тебе скажу, кто я…
– Ну-ну, живей сказывай… – смело шагнул мальчишка ещё ближе к Пантелею.
– Токо ты… никому… – сказал дядька мальчишке и усмехнулся: – Ты чё ж, не слыхал? По радио объявляли… поймали двух шпионов, а они сбежали из тюрьмы… Тс-с… – Оглянулся по сторонам и снова приставил палец к губам: – Тс-с… Это мы и есть. Мой друг подался к Ростову, а я – к Воронежу. Чуть-чуть отдохну, а в ночь тронусь дальше… – И дядька погладил ладонью по своей лысой голове. – Пока дойду – отрастёт, да?.. А ты б взял да и хлебца принёс…
Пантелей покривился, стараясь изобразить злую физиономию.
Мальчик не сводил глаз со шпиона, пятился назад со своим деревянным копьём – и враз, в одно мгновение, исчез в зелени сирени, досрочно лишив Пантелея удовольствия от общения.
Неожиданное исчезновение мальчика вызвало у Пантелея смех: «Эко я его напугал… И чей такой?.. Когда-то и мы играли: шашки деревянные, мечи, луки самодельные из вишнёвых веток, стрелы из камышинок… Хутор был тогда ого-го… война прошла, а детей довоенных возрастов – под сотню ходило в школу… – вспоминалось теперь старому человеку, и сравнивал он прошлое с настоящим. – Под тысячу душ было населения… а осталось теперь с полсотни… разъехались кто куда… При царях жили – была у казаков свобода на расселение, человек умел радоваться природе, свежему ручейку, родничку, а теперь подай ему город, кран с горячей-холодной водой, а на родники теперь ему сподручней смотреть в телевизоре… Поселения будто обтянули невидимой сеткой, за черту которой не моги выйти на жительство – противозаконно, документ не дадут…»
Не так долго пришлось отдаваться собственным воспоминаниям и рассуждениям, как со всех сторон на Пантелея из кустов сирени, вишенника, сквозь полынь и лопухи выскочили какие-то люди, держа наготове в его сторону колышки, с виду настоящие шашки, заточенные деревянные копья, а где-то за толпой, над головами молодых этих людей, одетых по-казачьи, мелькала и посвистывала «восьмёркой» нагайка.
– Стой! Ни с места! – давали ему команду, как разглядел Пантелей, обычные мальчишки, и среди них шмыгал носом тот самый, с которым он только что вёл беседу.
Пантелей попытался встать с земли, чтобы видеть всех до одного, кто перед ним, иначе какой разговор лёжа? Сразу же оценил по лицам: никто с ним шутить не собирался. Их было семь мальчишек: двое с палками, лет по тринадцати, стояли справа перед ним в готовности «выбить пыль из старого тюфяка», ещё два «бойца» слева, чуть ростом поболее и возрастом, видать, постарше знакомого мальчугана. Но некогда было рассматривать, кто перед ним: под самую грудь подпёрли дядьке деревянные рогатины с заточенными концами, а потому при беглой оценке «вооружений» Пантелея начинало слегка подташнивать. Всерьёз представил даже: одна из этих страшилок может пришить его к земле вот тут сразу же, а другими тремя штуками мальчишки пригвоздят ему к дорожке ноги, и он тогда вообще не сможет сопротивляться…
Вмиг как-то прошла весёлость. Понял Пантелей окончательно: шутки плохи. Седьмой подросток, которого Пантелей принял за атамана, с улыбкой победителя командовал пальцем, распоряжаясь, что надо делать с арестантом: не спускать глаз, держать в окружении, а сам помахивал «волчаткой».
Лицо командира Пантелею было знакомо. Штрихи межбровий, розовые пухлые щёки, глаза напоминали что-то родное, близкое. Но паренёк в зелёных погонах с тремя золотистыми лычками, со значком на ХБ с изображением поражённого стрелой оленя на фоне развёрнутого донского флага был неприступен; он радовался своими прищуренными глазками, дышал запалённо, отплёвывался на сторону:
– Попался… щас разберёмся…
Пантелей пытался добиться объяснения: кто такие, что надо?
А сам боком пятился к стволу груши. (По крайней мере, она могла служить защитой со стороны спины.) Двигался по чуть-чуть, чтобы, сидя на земле, можно было удобно прислониться плечом к дереву, заводил с налётчиками разговор:
– Да вы што, мужики, ай вы шутите? Вы кто?
– Это мы у тебя сейчас будем пытать, кто вы такой… – крутил над головой рукояткой нагайки, как пропеллером, молодой человек в погонах; он посвистывал под чернёнькими нестрижеными усиками, пучил глаза от возмущения. – Какие мы тебе мужики? Ты чё, не вишь – «казачий патруль»?! – И показал на рукаве гимнастёрки жёлтую повязку с буквами «КП» и нашивку с оленем и стрелою.
Рядом стоящий паренёк в фуражке, подпоясанный ремнём и в чириках под белые чулки, с заправленными в них колошинами, с копьём в руке, пружинисто покачивался на ногах:
– Ванюшка, он это, шпион?
Мальчик с голубыми глазами и облупленным носом отступил от Пантелея, как бы приглядываясь, дудочкой выпячивал пухленькие губы:
– Так точно, сам сказал, что из тюрьмы… Так и так, грит, отдохну чуть – и дальше на Воронеж… Я сразу к вам: тревога! – Погрозил пальцем Пантелею: – У-у… шпион…
– Кто мы… Казачий патруль – вот мы кто! – представлялся командир с погонами и ходил вокруг Пантелея стратегом, с поднятым подбородком и одержимым взглядом.
– Да, так точно! Ни с места! – выпячивал живот самый маленький, в белых карпетках, и хлопал ладонью по лампасине своих пропылённых шаровар. – Вишь, казаки!
Третий боец с гордостью тыкал пальцем в нашивку на рукаве:
– Понял? Казачий патруль мы… Вот кто!
Только теперь Пантелей стал догадываться, почему его арестовали, что это за команда.
– Ребя́тушки, да вы что, я ж пошутил… насчёт шпиона… – засуетились глаза деда туда-сюда, и часто заморгали веки с редкими выцветшими ресницами.
Команда зашевелилась, отступила назад со своими палками, железками, дав возможность «шпиону» подняться во весь рост.
– Стоять! Не шевелиться! – уверенно командовал мальчик с нагайкой и не поддавался на уговоры Пантелея. – Щас мы разберёмся, кто вы такой, что здесь делали…
– Да ничего я не делал… Я приехал домой, отдыхаю… Моя дача!
– Вот участковый приедет по вашему задержанию, пусть он и разбирается… Стоять, говорю, ни с места! – не шутковал казачий командир и замахивался плёткой, задерживая рукоятку на плече.
Пантелей скрестил руки на груди, голос перебивало с мольбы на возмущение:
– Да поймите вы… пошутил я с вашим мальцом насчёт шпиона… Сербин я, Пантелей Захарыч… Я тут родился, жил… каждый год проведываю домик свой… Что тут непонятно?!
– Господин урядник, пусть покажет паспорт, – кивнул казачок с рогатиной командиру с тремя лычками.
Сержант достал из подсумка, похожего на торбу, фотоаппарат и сфотографировал арестованного, а тот свёл глаза к носу, затем устремил их к небу, смиряясь со своей беспомощностью:
– Ну кто с паспортом ездит на дачу?.. Да уберите вы, в конце концов, своё оружие! – шевельнул плечами лысоголовый дядька, но при этом деревянные копья, рогатины вновь подвинулись к самому его лицу.
– Гражданин Сербин, вы задержаны казачьей дружиной хутора по подозрению незаконного проникновения в чужое жилище… возможно, с целью воровства, мародёрства… Вот сейчас установим вашу личность, кто вы такой… – предъявлял ультиматум ломкий детский голосок с попыткой освоения низкого баритона.
– Я – Пантелей Захарыч… ещё раз повторяю… или вам плохо будет! Я тут всех знаю в хуторе… кто вы такие? Ушаковы, Дугины… за нами жили… Управляющим был на отделении Герасимов, мой годок… Дальше – братья Алимовы… трактористами работали… Мельниковы – пчеловоды и охотники.
– Мельниковы, говоришь… – кивнул командир своим подчинённым.
– Ага, Мельниковы… Никодим… сам эт старый, сын яво… фу ты… как… забыл…
– Были такие… – с поклоном ответил казачок в гимнастёрке, и арестованный повернулся к нему, видя, как у старшого в левой мочке уха сверкала изжелто-оранжевым серёжка в виде полумесяца, означающая, что сей обладатель – единственный сын у одинокой матери, коего в сотне, бывалыча, берегли командиры.
– Были такие… Дядьку Никодима Мельникова похоронили… Алимовы уехали в город, старый погиб на шахте… в их доме сейчас мы живём… Герасимов… по контракту ездил воевать, покалеченный сидит… Дугины… Зиновий сам Дугин на заработках в Москве, а его Мариванна стариков ходит обслуживает… А Вересины торгуют, ездят по районам, их ребята с нами… А вот мы вас не знаем. Приказ атамана – ферму пустую сторожить и дома нежилые… И этот флигель тоже под нашим наблюдением… Так если б не мы – давно бы его раскулачили… Атамана слухаем: будет домик стоять целенький, с печуркой, с окошками – глядишь, кто-нибудь из бывших хуторских вернётся – нам же веселей будет, в полку прибудет! А вы как на разор пришли, хоть бы раз к атаману нашему явились, так, мол, и так… обществу представляюсь…Ушаков у нас сейчас атаманит, Матвей Фёдорович. У нас тут не шути. Пантелей Захарыч, хоть вы и старый человек, а обычаи наши надоть соблюдать… Приехал – доложил, уехал – тоже дайте известность. А теперь мы вам должны поверить, что вы не шпион, не вор. Вот и будем ждать участкового. Признает он вас – отпустим, нет – отправим в полицию. У нас тут не шути – местное самоуправление.
– Отпустите меня! – рванулся было задержанный.
– Дядя, вы сами сказали: шпион, из тюрьмы, – напомнил Пантелею казачок с пикой и подмигнул ему глазом, раздувая нос-картофелину.
– Ребяты, ей-богу пошутил, ей-богу… – оглядывался вправо-влево арестованный, смягчаясь в голосе, а сам думал: «Что им ещё сказать, чтобы поверили?» Быстро, с налёту пытал:
– А ты чей? Может, родителей, дедов знаю…
– Я – правнук Дугина Демьяна Фёдоровича, героя Великой Отечественной войны, – с гордостью поправлял казачок фуражку с выглядывающим из-под неё курчавым хохолком чубчика и тянулся по стойке «смирно».
Пантелей смелел, рукой показывал всем что-то на стороне:
– Слыхали? А Демьян Фёдорович был нам родственником, бабушки нашей двоюродный племянник… У них Дашка была дочь, Аниса, Александр старшой и Петро… Правильно? А ты вот внук Петра… А отец твой – почтальон Терентий Петрович Дугин… Правильно?
Казачок сощурил глаза, приглядываясь к лицу деда, обиженно шмыгнул в себя носом:
– Та-ак…
– Вот, если бы я был чужак, разве такое знал?
Дружинники переглянулись, их «оборонное» оружие, теряя бдительность, никло «остриём» к земле.
У домика Пантелея на полном ходу затормозила полицейская машина с синим проблесковым маячком на крыше. Резко хлопнула дверца. Участковый, путаясь ногами в пырее, перепрыгнул через перелазку и быстрым шагом пошёл к порожкам. Пантелей прислушивался в сторону идущего и угадал полицейского ещё издали. Да и как же было не угадать, если он тоже был родом из берёзкинцев. Шуркой в детстве звали его, щупленький рос, возгривый, а вот те стал настоящим казаком: и в плечах, и в походке важный и крепкий, а лицом, видал как-то его Пантелей в райцентре, неподобно сурьёзный.
– Александр Степаныч, – спешил издали представиться Пантелей, – выручай шпиона!
Дружинники окончательно опустили свои доспехи и отошли в сторону, а участковый с улыбкой подал «арестанту» руку:
– Попался? Так-то. Дружина у нас тут работает. Молодцы, казаки!
– Служим России и Дону! – отвечало войско хором.
Пантелей радовался своему освобождению. Что бы с ним дальше сталось, если бы не участковый? Верно, отправили б в полицию… пропал бы целый день.
На травку под грушей к «шпиону» подсел участковый и рассуждал бросками ладони:
– Не, молодцы! Я тут с казаками горя не знаю. На хуторе у нас ни краж, ни других правонарушений нет…
– Дружина, слушай меня! В две шеренги ста-а-новись!.. Шагом… марш! – слышал Пантелей команду старшо́го дружинника при погонах, а участковый продолжал ребром ладони расставлять всё по своим местам: – Общество, казачий круг тут работают… Завтра на смену из городка приедут другие… раз в месяц на благо обществу молодым не в тягость служить. А хуторские казачата помогают. А вы уж извиняйте, так получилось…
– Да ладно… бывает… – отмахивался Пантелей.
Прощаясь, вновь ручкались в знак дружбы, а Пантелею хотелось обнять земляка и поцеловать его в щёку, как в первый день Пасхи. Одно слово: освободитель! От приятной встречи, общения и пережитых минут напряжения перехватывало дыхание, на глаза наплывало дымкой:
– Вот есть же люди, а? Хорошие люди… – И дед крепко пожимал руку участковому, виновато поглаживал лысую голову, покручивал ус.
– Вам бы тоже надо в круг записаться, – на серьёзной ноте заканчивал полицейский. – С вашим возрастом, жизненным опытом – быть в совете стариков. А иначе кто нам будет готовить молодёжь к жизни, службе, чтоб по совести, а не абы как. Слыхал, что наш Путин сказал: «Я думал, они всё забыли, а они все свои традиции помнят». Так что вот так: всё помним, служим верой и правдой.
Строем ушли казаки-дружинники, с синей «мигалкой» на крыше автомобиля уезжал участковый, а Пантелей, прихрамывая, спешил к перелазке, чтобы успеть помахать вдогонку своим юным друзьям, которые уходили строем, и вдруг неизвестная песня взбуравила настоянную на запахах степных трав тишину, зорким ястребом поплыла над донским белогорьем:
Мой дед казак, да что ж мне, братцы,
клясться?
Да вон и шашку я повесил по ковру.
Я вас прошу никак не сомневаться:
Мой дед казак, ей-богу, я не вру!
Пантелей, проводив гостей, долго сидел в задумчивости, затем прошёл в свои «палаты». В комнате он поклонился иконам, расстегнул пуговицы своей рубахи, изнанкой поднёс к губам, дохнул влажно и горячо широко открытым ртом и принялся протирать стёкла рам с древними ликами святых; что-то трепетно-жалостное хотелось сказать, и как-то само собой вылилось из души:
– Благослови, Господи…
А выполнив дело, он с облегчением вздохнул, перекрестился, смиренно отошёл к печке и, нащупав свою опору на прогретом солнцем пригрубке, вытащил из кармана пластмассовую раковину и придавил нужную кнопку вызова:
– Здоро́во был, сынок! Я на хуторе… Теперя можно жить единолично. Прибегай, поплануем, скоко можно сидеть на голом асфальте? Давай, жду… Нам тоже надо что-то доброе в память оставить… кто будет после нас…
…Прошло время, на хуторе мы с дедом Пантелеем и всей его семьёй крепко подружились и теперь ждём возвращения новых хороших соседей, которые не боялись бы заняться землёй; советская власть, пожалуй, теперь уж не вернётся, раскулачивать не будут, приезжайте…
ЧЕТЫРЕ НА ЧЕТЫРЕ
Рассказ
Дон столетиями сшивал в единое целое княжества, губернии, пробиваясь к морю, а к нему на подмогу быстрым притоком торил путь по займищам, мимо Святых гор правобережья Хопёр, оставляя наследникам древней крепости на урубе старое русло озёрным рукавом по-над левобережными песчаными берегами.
В тихую погоду гладь озера синеет кованой сталью, но дунет ветерок – взбугрится рябью, волна за волной с пёрышками в гребнях бьются о берега; покачиваются, поскрипывают прибрежные ольхи, крона к кроне; где старые, там и малые, древками копий тянутся вверх, опережая кудреватые дубняки, помнящие казачьи струги и барки.
За столетия на берегу озера из станицы вырос городок. Теперь его называют столицей провинции. Тесно становится станичникам, поэтому липнут к озеру улицы, дома, изгороди… А в прогалинах ивняка и тополей по-над извилистой дорожкой – пляжные пятачки с грибками, детскими забавами, похожими на коников, с мостиками и корабликами, с разукрашенными автомобильными покрышками; будто бы отслужили колёса свой век, но нашли они для себя
