ВИТРИНА

Илья КРИШТУЛ

Часов в одиннадцать утра, возвращаясь домой из магазина, Мурашов вдруг остановился у большой зеркальной витрины магазина одежды. Зачем остановился?.. Сто раз проходил не останавливаясь, а сейчас… Как будто сказал кто-то: «Стоп! Остановись и взгляни!» И он взглянул… Там, в витрине, в отражении торчал неказистый пожилой мужичок с пакетом в руке, явно выпивающий, с редкими седыми волосами, многодневной небритостью и усталыми выцветшими глазами. А смотрел на него молодой парень, лихой и весёлый, и это был, к сожалению, один и тот же человек…
«Да не может быть… – подумал Мурашов. – Вообще не я…» Он даже подпрыгнул, чтобы убедиться, что это не он, но отражение тоже подпрыгнуло, звякнув пакетом. «Это витрина, не зеркало, она искажает, – подумал Мурашов. – Я так не выгляжу… Там старик какой-то, а я…» Кольнуло сердце, Мурашов достал из пакета бутылку пива, открыл, сделал долгий глоток и снова посмотрел на отражение. Ничего не изменилось – на него смотрел всё тот же неопрятный мужичок, морщинистый, одутловатый, в дешёвой одежде не по размеру и с шеей, выдававшей немолодой возраст. «Кашне надо купить, – подумал Мурашов. – Но когда я так постарел? Я ж ещё вчера…» Но что такого было вчера, Мурашов не знал. Да и не было вчера ничего.
Настроение испортилось, и так хорошо начинавшееся яркое весеннее утро превратилось в серое и осеннее, ещё и дождь пошёл. Мурашов допил пиво, поставил бутылку возле урны, сгорбился и пошёл дальше. Даже походка у него изменилась – до встречи со своим отражением он нормально шёл, почти гарцевал, а сейчас и колени не сгибаются, и пошаркивать начал, и подагра как будто вылезла.
Он брёл по своей родной улице, на которой прошла вся его жизнь, брёл домой, в квартиру, в которую шестьдесят лет назад молодые мама и папа принесли его из роддома. Из этой квартиры он ходил в садик и в школу, отсюда ушёл в армию и сюда возвратился, здесь он праздновал все праздники и сюда приводил случайных женщин, которые через некоторое время бесследно исчезали. Да и единственная жена, Маринка, тоже исчезла как-то незаметно…
«День рождения отмечал, двадцать пять лет, совсем недавно… – размышлял Мурашов. – Боря был, гитару мне подарил, а Маринка – одеколон… Хорошо посидели, стол шикарный мама накрыла, бутылок пять выпили, за добавкой бегали… Что, тридцать пять лет прошло? И где гитара?»
Зайдя домой, Мурашов сразу направился в ванную, где у него висело зеркало, но на стене было только светлое пятно, а на полу валялись осколки. «Плохая примета…» – вспомнил Мурашов и пошёл на кухню пить пиво и смотреть в окно. Но пить вдруг расхотелось, он даже бутылку открывать не стал. Канувшие в небытие тридцать пять лет жизни ворочались где-то в области сердца и мешались, скреблись там, а потом неожиданно вылезли и уселись напротив. Блёклые, едва различимые, скучные, потерянные, и Мурашов посмотрел на них с безразличием. «Вообще нас не помнишь?» – спросили тридцать пять лет, и Мурашов помотал головой. «А мы были! Сын у тебя родился во время нас, родители умерли… Давай, давай, вспоминай!» – прошедшие годы взяли бутылку, открыли её об стол и поставили перед Мурашовым. «А где гитара, мне Боря на двадцатипятилетие подарил? – Мурашов отхлебнул пива, закурил и продолжил: – И кстати, открывалка есть, мебель портить не надо». – «Тебя только гитара интересует? – ухмыльнулись годы. – А сын? А Маринка? А друзья твои?» – «А чего сын? Всё нормально у него. Наверное… Я ж его не видел сколько… А друзья исчезли… Так где гитара?» – «Ты гитару у Лёхи забыл, в девяносто пятом. Может, про Маринку спросишь? Умерла она…» – «Умерла… – равнодушно сказал Мурашов. – Лёха тоже умер, наверное… Пропала гитара. Ну и зачем вы вылезли? Не было вас и не было…» – «Мы-то были. Тебя не было. – Годы встали и прошлись по кухне. – Не жалеешь? Нас, себя?» – «Чего мне вас жалеть? Денег жаль, на вас потраченных…» – «Так ты только на себя тратил. На, почитай. – Тридцать пять лет протянули Мурашову несколько листочков: – Записка от Маринки, перед смертью написала, в больнице уже. Она ж только тебя любила… И ты её любил, вспомни. Она так тебя ждала, ты даже не позвонил… А это рисунки сына. В садике рисовал, когда маленький был. Везде – папа, папа, папа… А папе по хрену». Мурашов листочки взял, но смотреть и читать не стал, положил на стол. Маринку он действительно любил когда-то, но забыл когда, а сыну звонил года три назад. Где-то он услышал, что дети должны родителей обеспечивать и можно на алименты подать, чтоб сын платил, но сынок даже не дослушал, трубку бросил и больше не отвечает. Заблокировал, наверное. «Алименты… – ухмыльнулись годы. – Ему год был, когда они ушли от тебя… А ты за всё время один раз позвонил, алименты требовал… Сука ты, Мурашов!» – «Так и вы суки, вы ж мои… – ответил Мурашов. – Кстати, я пять тысяч года два назад заныкал куда-то, не нашёл до сих пор. Вот куда заныкал, это же при вас было?» – «Ты родителей забыл, на могиле не был ни разу, а про пять тысяч помнишь… – годы снова уселись напротив. – В комнате, в нижнем ящике стола, на дне, под хламом всяким…» Мурашов помчался в комнату и вернулся через минуту с пятитысячной купюрой. «Давай съездим на кладбище. Родителей навестим, Маринку, цветочки купим…» – предложили годы. «Съездим, – ответил Мурашов. – Но без вас. Всё, пошли вон. Надоели». – «Куда ты нас выгоняешь? – удивились годы. – Мы твои». – «Где были, туда и возвращайтесь! Или я вас в окно выкину…» – «Если выкинешь, помолодеешь на тридцать пять лет, но…»
Что «но», Мурашов не дослушал. Он распахнул окно, схватил годы в охапку, поднатужился, вытолкал их наружу и отпустил. «Дурак ты, Мурашов!» – успели сказать годы и исчезли. Мурашов улыбнулся, высунулся и посмотрел вниз. Там ничего не было, только лужи, и старушка-соседка выходила из подъезда.
Он сел на подоконник, хотел взять пива, но опять кольнуло сердце и закружилась голова. Мурашов подставил лицо свежему воздуху, снова взглянул вниз и закрыл глаза. Из темноты на него смотрела Маринка, красивая, молодая, а за её спиной стояли его родители. «Обнять бы…» – подумал Мурашов и протянул к ним руки…
Удар об асфальт был громкий, звонкий, и упал Мурашов прямо перед еле идущей старушкой-соседкой. Она не испугалась, вздрогнула только и перекрестилась. «Господи, чуть меня с собою не забрал, ирод… – старушка подошла поближе. – Это ж этот, с седьмого этажа… Смотри, как помолодел, не узнать… Кому ж теперь квартира достанется?»
Она посмотрела наверх, на открытое окно, из которого выпал Мурашов, нагнулась, вытащила из его кулака торчащие пять тысяч, аккуратно обошла труп и пошла дальше.
А в магазине одежды неожиданно треснула большая зеркальная витрина, куда Мурашов полчаса назад смотрелся. Но это, наверное, совпадение.

ГЛУХОТА ВОКЗАЛЬНАЯ

Со слухом не очень хорошо стало, причём резко, в одну секунду, безо всяких предупреждений со стороны организма. Как обрубило – человеческая речь в шипение слилась, и всё. На вокзале это случилось, я билет на электричку покупал, нужно было на станцию Малино съездить, друга навестить. К кассе подошёл, говорю девушке за стеклом: «До Малино и обратно, пожалуйста». – «Кршларперолшлдшрнекаш, – ответила девушка – Пролшапронкеувмишлощщдрахшщ?»
Я помолчал. Стыдно, конечно – она чего-то спрашивает, а я или не понимаю, или не слышу, хотя ещё вполне молодой человек. И только вчера был в консерватории, там флейта сфальшивила в концерте Рахманинова для фортепиано с оркестром, во вступительной части адажио, – один я заметил! И дирижёр! Я, правда, и есть дирижёр. А девушка мне снова из-за стекла: «Прол-шапрон-кеув-мишлощщ. Драхшщ?» И, главное, видно, что она старается, членораздельно всё произносит, жалеет меня, убогого. «Драхшщ, – я ответил. – Давайте. Туда и обратно». Билет взял, во сколько отправляется и с какого пути, решил не спрашивать – стыдно за свою ущербность стало, на табло посмотрю. Подхожу, а там: «Приносим свои извинения москвичам и гостям столицы…» – и так далее. В общем, табло не работает в связи с обновлением и запуском какого-то диаметра. Как можно диаметр запускать? Хотя они уже и хорды запустили, и радиусы с кольцами, скоро до параллелепипедов доберутся и до ромбов. Хорошо, что я геометрию в школе любил, без неё теперь никуда. Ладно, думаю, разберусь, я ведь глухой, а не тупой.
Подхожу к электричке, тут дикторша вок­зальная говорит: «Уважаемые пассажиры! Пригородный шшшшшшшшшшшшшхщ трхнаквмит вапнкепавкуц проследует шлшлшлщлогнощшгнекапрогрнекщзжд. Гшщгнекавушшшш пути!» Хорошо, что хоть иногда слух прорезывается, может, ещё не всё потеряно… Народ, который слышит хорошо, садится в эту электричку, все спокойные, ну и я сел. С вокзала в другую сторону уехать невозможно, тупик же. Всё просто, как вальс Чайковского из его же «Детского альбома». Сел, партитуру «Ромео и Джульетты» Берлиоза достал – пока стоим, надо пробежаться по ней, с духовыми разобраться, а машинист какую-то информацию решил высказать. Важную, наверное. «Ыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыштх. Штх, щитштх», – услышал я и убрал партитуру обратно в портфель. Какой Ромео и какая, к чёрту, Джульетта – доктора надо искать, аппарат покупать слуховой, работу менять или, может, в ударные переходить, на литавры… «Что он сказал? – у соседа спросил. – Только погромче скажите, а то у меня со слухом…» – «Поздоровался, – сосед исполнил мне в ухо фортиссимо. – Скоро поедем, говорит…» Я кивнул благодарственно, про Малино решил не спрашивать – ухо и так гудело. Поезд тронулся, я сижу, в окно смотрю, чтоб Малино своё не пропустить, настроение ужасное, конечно, а минут через десять толпа контролёров появилась. Я одному билет протянул, он посмотрел и сказал что-то, а тут встречный поезд, как нарочно. По губам показалось, он спросил, почему мне, придурку, дома не сидится и куда я попёрся. Сосед помочь решил, снова фортиссимо исполнил мне в ухо: «У вас диаметр?» Я посмотрел на него, кивнул на всякий случай, говорю: «Да. Отрезок, соединяющий две точки на окружности. До Малино».
«Везёт мне на глухих сегодня…» – ­не­ожиданно чётко сказал контролёр и закричал мне в уже больное ухо: «Экспресс!» Потом показал на вагон и руками так поводил, будто он паровоз: «Без остановок! Чух-чух-чух-чух, Малино фьюить! Крюково, Тверь!» – «И что мне делать?» – спрашиваю. «Выйти! Купить на диаметр! И назад в Малино чух-чух-чух!» – проорал контролёр, и я вышел. И подошёл к кассе. «Мне до Малино чух-чух, один билет на диаметр», – говорю девушке-кассирше за стеклом…
«Кршларперолшлдшрнекаш», – ответила девушка. Я постоял, помолчал и неожиданно заплакал. И девушка внутри посидела, помолчала и тоже заплакала – ведь это очень плохо, когда тебя не понимают.
Хотя Рахманинова с Берлиозом я по-прежнему слышу отлично и понимаю. А вот железнодорожников – перестал.
Говорят, это к долгому путешествию на поезде.

ЗУБНАЯ ЩЁТКА

Зубная щётка уже давно привыкла к одиночеству. Она даже научилась находить преимущества в такой жизни – во-первых, просторный пластиковый стаканчик без соседей, пусть не очень чистый, но она же понимает, что Хозяин – мужчина и не знает, что там смертоносные микробы на дне заводятся… Во-вторых, зубная паста только для неё одной – часто, конечно, засохшая, ведь колпачки у этой породы людей всегда бесследно исчезают… Она вообще подумывала, что и весь ванный мир принадлежит только ей, хотя там жили ещё бритва, одеколон, мыло и полотенце, но эти предметы нечасто, но менялись, а она была долгожительницей. Да что говорить – зубная щётка пережила даже крем для рук, вместе с которым здесь и поселилась!
Подруги, правда, у неё изредка появлялись – розовые или беленькие, с яркими разно­цветными щетинками, а одна, вся в блёстках и с красивой надписью, продержалась около месяца. Хозяин по утрам смотрел на них хмуро, доставал из стаканчика и забывал ставить обратно, а иногда просто забирал и уносил куда-то в сторону кухни, где, наверное, находился рай зубных щёток. А с той, которая в блёстках была и с надписью, Хозяин вообще некрасиво поступил – взял, ботинки ею почистил и в раковину бросил. Потом какая-то девушка вся в слезах забежала, схватила её и исчезла навсегда. Зубная щётка даже всплакнула, так жалко было расставаться… И снова наступало одиночество. Были и сложные времена – как-то вечером, например, на полочке вдруг появилась надменная и пафосная электрическая зубная щётка, а долгожительница отправилась в тёмный шкафчик, где и проплакала недели две рядом с новой, но совершенно невостребованной пилочкой для ногтей. Пилочка её успокаивала, просила потерпеть, приводила в пример себя, свою никому не нужность в этой жизни, говорила, что это всё временно, что Хозяин побалуется электрической и вернётся к ней, к испытанной старой щётке. Так всё и вышло – она вернулась в свой стаканчик, а электрическое чудо отправилось в тёмный шкафчик к пилочке.
А как-то к ней в стаканчик подселилась очередная беленькая подружка, и зубная щётка почему-то сразу решила, что это надолго. Вскоре им поменяли стаканчик с пластмассового на керамический, зубная паста теперь была всегда закрытой, а вокруг появилось много разных интересных предметов непонятного предназначения. Подружка постоянно менялась – то она была беленькой, то зелёненькой, то худой, то полноватой, но Хозяйка у неё была одна и та же. Хозяйку, кстати, зубная щётка побаивалась – пару раз эта девушка пыталась отнести её на кухню, но выручал Хозяин, отнимал, ругался, подравнивал маленькими ножницами щетинки, мыл и ставил обратно в стаканчик. И подружкина Хозяйка смирилась.
А через много-много дней, после страшного и пыльного ремонта их ванного мира, который они пережили на кухне, к ним в стаканчик неожиданно пришла маленькая и забавная зубная щёточка с рисунком котёнка на корпусе…
Щёточка эта росла, меняла цвета и рисунки, пользовалась сначала только детской зубной пастой, потом перешла на взрослую, была очень сообразительной, никогда не выскальзывала из ладошки своей Хозяйки и очень быстро стала большой. И её милая Хозяйка выросла и однажды забежала, счастливая, в ванную, схватила свою щётку и пропала. Они расстроились, конечно, сильно, но погоревали и снова стали жить вдвоём, как прежде. Хотя по маленькой и забавной зубной щёточке очень скучали…
А потом исчезла Хозяйка её подруги… Грустный постаревший Хозяин заходил в ванную, но зубы не чистил, просто смотрел в зеркало и уходил. А как-то вечером зашёл, взял щёткину подружку, постоял и ушёл вместе с ней на кухню. Зубная щётка поняла, что Хозяйка больше не появится и её подруга отправилась в рай…
Вскоре в ванной рядом с её керамическим стаканчиком появилась простая кружка, куда хозяин на ночь клал зубные протезы. Зубной щёткой он пользовался уже редко, но она не огорчилась – чистить протезы было совсем неинтересно. Да и Хозяин стал уже не тот – руки у него ослабели, умываться он почти перестал и частенько забывал, зачем нужны эти искусственные челюсти. А потом он вообще прекратил заходить в ванный мир. Женщина какая-то заходила, но очень редко и только для того, чтобы помыть руки.
Так и жили они – зубные протезы в кружке без воды и высохшая старая зубная щётка, которая уже не знала, зачем живёт.
А через время в их ванном мире последний для них раз зажёгся свет. Зашла бывшая Хозяйка маленькой зубной щётки – она изменилась, потолстела и подурнела, но зубная щётка её всё равно узнала – по голосу. «Дай мне пакет! – крикнула она кому-то, и ей протянули пакет для мусора. – Тут хлам один…»
Честно прожившая свой век зубная щётка не обиделась, что её назвали хламом. Она уже всё поняла и тихо радовалась предстоящей встрече со своими подружками. И с той маленькой и забавной зубной щёточкой… С рисунком котёнка на корпусе.

КАРТИНКА
НА ШКАФЧИКЕ

Жизнь Лепёшкина была предопределена картинкой на его шкафчике в детском саду.
Что бы он ни делал, куда бы ни стремился – он всегда утыкался в этот яркий наклеенный рисунок. На занятиях по мелкой моторике дети лепили из пластилина то, что было нарисовано на их шкафчиках, и Лепёшкин с ненавистью ваял свой дурацкий овощ, который воспитательница потом отдавала умилённым родителям. Сок из него он с отвращением пил на полдниках в саду и на завтраках дома, на детсадовских грядках ему всегда доставалась грядочка с этим овощем, а про праздники и говорить нечего – ни один маскарад или Новый год не обходились без Лепёшкина в уже очень подержанном костюмчике картинки cо шкафчика. Лепёшкин пытался бунтовать – там, в садике, он ещё не знал, что с судьбой спорить бесполезно. Однажды перед прогулкой он подошёл к шкафчику с фиником, где лежали вещи Леночки Кругловой, и нагло надел на себя её платье, колготки и туфельки. Был скандал, стояние в углу, и потом Лепёшкина ещё долго водили к детскому психологу, опасаясь за его ориентацию. Психолог отклонений не нашёл, но посоветовал развесить дома такие же картинки, как и на шкафчике, «чтоб мальчик не путался в овощах и фруктах». И Лепёшкин смирился…
Все школьные годы он сидел на задней парте, с одноклассниками не дружил, в учебники не заглядывал, а задумчиво глядел в окно на гастроном по соседству со школой. «Куда ты всё смотришь, Лепёшкин?» – иногда спрашивали учителя, и Лепёшкин отвечал: «Вон, в гастроном овощи привезли, разгружают…» – «Хоть бы книжку какую прочитал, так и вырастешь овощем…» – пророчили учителя, ставя ему тройку. И прозвище в школе у Лепёшкина было соответствующее.
После школы Лепёшкин не стал никуда поступать, отслужил в армии и, вернувшись, устроился в гастроном грузчиком. Там он познакомился с будущей женой, продавщицей из овощного отдела Наташей. Искра между ними пробежала за бутылочкой вина, когда оказалось, что Наташа ходила в тот же садик, что и Лепёшкин. И шкафчик у неё был тот же, с овощем. Они поженились, Лепёшкин даже предпринял попытку вырваться из овощного круга и пойти учиться на какого-нибудь машиниста, но проспал собеседование. Он не расстроился, он уже понял, что всё в его жизни предопределено.
Иногда после смены они с женой брали семечки, пару бутылок недорогого вина, приходили к своему детскому садику и садились на лавочку неподалёку. Им нравилось мечтать, что бы было, если бы картинка на их шкафчике была другой. «Вот у Ленки Кругловой был финик нарисован, и она в Израиль уехала, к евреям и пальмам… Повезло дуре… Был бы у меня на шкафчике финик, я бы тоже у евреев жил…» – говорил Лепёшкин. «А у нас у Ольги Ивановой две дыни были нарисованы, и у неё грудь пятого размера выросла. Её депутат замуж взял, сучку такую. Я так хотела с ней шкафчиками поменяться, как чувствовала!» – отвечала Наташа. И Лепёшкин наливал вина.
А потом гастроном превратился в сетевой супермаркет, в него пришли грузчики из далёких стран, а Наташу повысили до менеджера торгового зала. Но Лепёшкина не выгнали. Ему выдали костюм овоща, и он ещё долго раздавал в этом костюме всякие бумажки про акции.
Он и умер там, внутри этого костюма.
Так что это был за овощ?
«Сидит девица в темнице, а коса на улице, что это, дети?» – спрашивала воспитательница. «Морковка!» – хором кричали дети, и на сцену выходил трёхлетний Ванечка Лепёшкин в костюме морковки. С этой сцены, не снимая костюма, он и шагнул в свою длинную сумрачную жизнь…
Интересно, а какая картинка была на моём шкафчике в садике? Мама говорит, что бело­снежный морской парусник с полными весёлого ветра парусами, а тёща – что серое и унылое здание Бутырской тюрьмы.
Я больше верю маме…

ПРО ОСЕНЬ

Осень надо жить долго. Неторопливо жить вдали от города, в деревне, смотреть на небо, на реку, на лес и пить чай на веранде. Чай крепкий, горячий, и пить его тоже долго, нежно, едва касаясь, чтобы не обжечься, из большой, как всё это небо, чашки. И чтоб тишина была, только лёгкий ветер – и всё. И слышно, как паук плетёт свою сеть. И иногда чьи-то голоса с того берега – то ли рыбаки, то ли грибники.
И тепло ещё, можно в майке сидеть и в следующую чашку чего-нибудь терпкого капнуть – ликёра или бальзама, на травах настоянного. И дышать осенью, и гладить кота, и пусть от ветра чуть поскрипывают качели. И задуматься – а какой день сегодня? И решить, что не важно. Осень.
Она везде, осень, – в комнатах, пахнущих почему-то смородиной, в траве, в облаках, даже бальзам какой-то осенний, летом его вообще не хотелось. Летом хотелось на реку, доплыть до острова и лежать там на песке, и ни о чём не думать… А осень, она домоседка, она в старом буфете, в скрипучем шкафу, в ночных дождинках на стекле, в журналах из прошлого века – взял почитать, а между страниц жёлтый лист. Тронешь – рассыплется, этому листу лет сорок, наверное…
Кресло-качалка – это тоже осень. Огонь, плед, тихая музыка, в руках бокал с вином… И больше никого, только ты и осень. Сидишь, пьёшь эту осень, осень дымит в камине, ты накрыт осенью, и даже играет для тебя осень. Ни лето, ни весна для тебя играть не будут, а осень играет – торжественно и грустно.
Осень любит, когда с ней разговаривают. Молча, без слов, в мыслях. «Ну что, золотая? Может, в карты сыграем?» – «Нет, – отвечает осень порывом ветра за окном. – Цеди меня, как это вино. Любуйся мною, как любуешься огнём. И встряхни меня, когда встанешь, как этот плед…» И ты послушно цедишь, и любуешься, и встряхиваешь…
Осень обманчива, как женщина, и легкомысленна. Она ветрена – прикоснётся нежно, тепло и вдруг обидится, надуется, заплачет и исчезнет куда-то. И ты ходишь, ищешь её – у пруда за домом, в роще, в овраге… А она появится неожиданно, туманная, загадочная, красивая… «Ты где была, золотая?» – «На том берегу… Видишь, там всё уже жёлтое…» Ты смотришь – действительно жёлтое. А ещё вчера зеленело…
Осень надо жить долго. Вся наша взрослая жизнь – осень. Лето осталось где-то там, в школе, на море с родителями, в том стареньком поезде, в котором ехал с юга с женой… С той женой, которая давно ушла в вечное лето…
Это плохо, если осень короткая.