Дмитрий Митрофанов
Родился в 1981 году в г. Павлово Нижегородской области. В 2005 году окончил Военный инженерно-технический университет (Санкт-Петербург) по специальности «инженер-энергетик». Член Совета молодых литераторов Костромской областной писательской организации. Автор поэтического сборника «Скважина». Руководитель секций «Поэзия» Областного литературного семинара и Межрегионального литературного фестиваля имени Л. Н. Попова.
Память
Мой закат вычерпан полностью.
Фонари –
золотистые рыбки.
Мокрый туман волной
плещет на скалы.
Стонет гранитный риф
в маленьком парке.
Лавочка.
Спящий Ной.
«Каждой твари по паре», –
смеюсь в ладонь.
Шаг и ещё один.
Здравствуй, дно.
Странно дышать
и говорить водой,
думать водой,
быть водой,
жить одной
памятью.
Или что там ещё внутри
костной коробки
кроме уставших рифм?
Губы кривятся –
выпадает голодный крик,
из любовей скроенный
вкось
и вкривь.
Через голос, уставший от «лю» или «лю»,
череду вечеров, потерявших июль,
через город, вчера доводивший до слёз,
через город до смерти уставших колёс
наточи каблучки.
По карманам ключи
пятипалостью дрожи, забудь, не ищи,
оставляя на сморщенной коже –
«коржик».
Для таких же заблудших, которым никак
не пройти мимо домалишённых собак,
для таких же, в карманах которых ключи
пятипалостью дрожи ищи – не ищи,
что в воскресное, что в субботу –
до холодного пота.
Что ни вечер –
тянет шаги на мосты –
не свернуть, не забыть, не простить, не простыть,
проскользнуть по темнеющим водам
отражённого небосвода –
и под арку.
Подарку такому дивясь,
старый вяз, лет как сто позабытую связь
на колке подтянув и пуская волну,
надрезает луну.
Под гудящим тамтамом тщится
закружиться опавший лист
переломанной танцовщицей…
Вечер. Играли в карты.
Проигрались – безбожно.
Выиграли плацкарту.
Вышли на бездорожье
за
позавчерашним
хлебом, точнее – летом.
Кажется, слишком страшно.
Слишком легко одеты.
Засентябрило дрожью,
в целом – заноябрело.
Вышло на бездорожье
ожидание в белом.
Вот тебе – ради Бога,
кроешься – Христа ради.
Тонкая вязь дороги
в белых полях тетради.
Тихо. Шёпот штопором: спите-спите.
Небо плачет звёздами в полночь ситца.
Дремлет осень. А на часах – Юпитер –
изображает птицу.
Тени тянут тонкую нить испуга.
Втянут в конус желтоволосой клети,
вдавлен точкой в центр электрокруга
мальчик-йети,
молча ждущий алую хмарь прилива,
всей копною, собранной на макушке.
Так по-взрослому – стойко и терпеливо,
но веснушки
ярко-рыже-жгучие гонит ветер
под фонарь на берегу залива.
Сыплет царским золотом в мёртвом свете.
Я – завидую.
Пришла весна,
и сны пусты, просты.
Без одеяла –
как лишённый кожи.
И кажется:
проснуться и простыть –
одно и то же.
И кажется,
звонят колокола.
По ком звонят –
спросонья не тревожит.
Сознание раздето догола
и в обжиг
не хочет.
Не даётся.
Не простит,
замешивая месть с мелатонином,
выцеливает бабочек в горсти,
но мимо…
Пески – не мы –
немы,
слепы,
глухи.
Барханы –
огорбатились,
и солнце
стекает по лицу.
Идёшь-идёшь,
и дождь солёный, обжигая кожу,
сбегает к небу.
К нёбу жмётся звук –
шуршание сухой, истёртой кожи,
почти змеиной –
в каждый новый
шаг.
Последующий –
тянется чуть дольше,
но ближе.
Ждёшь,
когда раскроет тень
до самых звёзд
поднявшийся Челябинск.
Интеграл свободы
Кто бы что ни кричал, но интеграл свободы
метеонезависим, особенно по субботам,
тем паче после обеда, а более – после бани,
абсолютно инертен к накалу брани.
Интеграл свободы – не приравнять к свободе,
можно на бал завалиться в телесном боди,
выпрямить экспоненту, запараллелить оси –
теоретически можно. Попробуй
выключить осень,
не говоря про солнце, ядерный взрыв,
константы,
глубокий вакуум за наружной стеною
станции
«Мир» в восемьдесят шестом. Или
отыскать внеземную флору в придонном иле.
Просто – выводить формулы,
притягивая их за уши,
когда о-peace-ываемое уже разрушено,
до последнего человека (перечёркнуто) –
цента – оплачено
жизни годами, людскими плачами.
Оборотная сторона зеркала – лицевая экрана,
трансформирует в лайки чужие раны.
Написал бы: «кровь», но субстанция в коде
очень много содержит жизни и не подходит
к ситуации, к авторитарному образу мыслей,
во главе которого большие числа…
Сам
Под эндшпиль оквадрачена тоска.
С жужжанием простреливает воздух –
не пуля. Охлаждение виска
предупреждает: не зима, но поздно.
На улице наставил пирамид
не египтянин, эфемерность, впрочем,
соблюдена и заоконный вид
к осеннему кубизму приурочен.
Мир кажется нелепым, словно кисть
пошла вразнос под судорогой тела.
Ты сам себе прошепчешь: «берегись» –
удела и, наверное, предела.
Ты сам себе заваришь чай и сам
рецепт напишешь: хванчкара по двести.
Молчишь. А там глядишь, и небеса
краснеют и становятся чудесней.
