Татьяна СМИРНОВА
Звук самый раскатистый, громкий за день –
грохот от схода снегов с нашей крыши.
Будто бы долгой зиме всё не лень
падать за снегом. Но всё же я слышу:
вода в одиночку не капает. Ниже,
в асфальтовых трещинах, ищут ручьи
друг друга. Становятся шире и ближе,
сливаясь в упрямые русла свои.
Наледь уже не погрузишь со снегом,
приказом за город не вывезти вмиг.
Вздымается с грохотом корка под бегом
ручьёв. Изнутри начинается сдвиг.
Бесформенны воды, но плоть их живая,
они набирают стремительный ход.
Готовы питать свою землю, ломая
тяжёлый, осевший, темнеющий лёд.
Когда солнце клонится к закату
И до тьмы всего пара часов пешком,
На воде проступает золотистая стёжка,
А рядом – молочный бархат дюн.
Только здесь, на контрасте с искрой на гребнях,
Виден этот цвет.
Шаг влево, шаг вправо – и магии нет:
Лишь пятна тёмной волны.
А на стёжке – бесконечные догонялки
Морской глубины и искр.
Это мельтешение ткёт плотный ковёр,
Качает,
Заставляет щуриться,
Баюкает.
Но попытка поймать момент провальна.
Камера слепнет, теряя игру тьмы и золота.
Контент предательски не греет лицо.
Скоро можно будет сбежать в цифру,
Уйти целиком.
Там нарисуют закат идеальнее этого
И, может, научат пиксели жечь кожу…
Но душу они не согреют.
И, возможно, именно тогда станет ясно:
Душа живёт только там,
Где глазам больно
От миндального света.
За два пятна меня из матери тащили.
Их перекрашу – будут как до крика.
Соединю с цветами тех, что отмолили,
но пустота внутри останется безлика.
Как щель между миров покрыть слоями цвета?
Какого тона то, что не имеет дна?
Мой гордый ум искал в вещах ответа,
но упирался в плоскость полотна.
Пока моё «хочу» не проросло корнями
в ту глубину, где род даёт мне силу быть,
и не доверилась Тому, кто над мирами, –
дыра зияла тьмой и не могла светить.
Люблю тебя
Наполнено теплом груди
Баюкающих рук
Тёплая шерсть кошки
Мокрый и холодный нос собаки
Пролезть пыталось «если»
Но это не любовь
Потом Нео, Энекин, Такседо Маск
Три дня плющить на рельсах пробки
под трамваем
И подарить их все тебе
Выпрыгивать из тела
Но ухватиться за перила
От чмока в щёчку
Напитывалось сердце
Объятиями Хаула в Ходячем замке
Нежностью снега Полунина
Баюканьем Волчка Норштейна
Взглядом Иисуса Христа
По капле, ручейком впускала эту силу
Потом наклейки с ценами
Так долго, что клей отсох
Не лезло в сердце
Затолкаю в ум
Франкл, Шармер, Розенберг
Но это слово
Произносила нехотя
Не веря
В шутку
Потому что надо
Потом стук замер
Сердце оскудело смыслом
Перестало наполняться
Стучались Бродский с Ахматовой
За ними – толпой, гулом –
Чехов, Толстой, Достоевский…
Опять наполнилось
Корнями проросло в историю и род
Макушкой дотянулось до истины и веры
И через тело
Через тепло твоих рук
Вспыхнула, очнулась грибница памяти
Произносить не хотелось
От повторений бы померкло
Но когда ты обнял меня
Пространство отяжелело
Родились слова
Люблю тебя
Больше года собирала в рюкзак всё, что я
люблю.
Зачем-то свалила тебе на плечи рюкзак
со всем тем, что я так хочу.
Тебе стало невыносимо от этой тяжести,
и ты убежал.
Вчера на меня похожий рюкзак взвалили.
Человек тоже не знал.
Это и правда тяжело, это невыносимо.
Я тоже убежала. Тоже некрасиво.
Навешиваю на себя лишние килограммы.
Потом это скажется.
Однако мне так безопаснее.
Кажется…
В голове метрономом:
в моём теле я в безопасности.
Отвечаю на автомате: «Ну да».
– В моём теле я в безопасности.
– Так и есть. Да-да.
– В моём теле я в безопасности.
– Я слышу! Да, всё так!
– В моём теле я в безопасности.
– Да знаю я, мудак!
– В моём теле я в безопасности.
– Ну в смысле?! Это как сказать…
– В моём теле я в безопасности.
– Зарплата, друзья, мать.
– В моём теле я в безопасности.
– Когда рядом он. Без него мне плохо.
– В моём теле я в безопасности.
– А рядом с ним я сдохну…
– В моём теле я в безопасности.
– Да что это за бред?!
– В моём теле я в безопасности.
– Иди ты к чёрту! Мира нет…
– В моём теле я в безопасности.
– Вчера сбили над домом родителей…
Ай, тебе не понять.
– В моём теле я в безопасности.
– В любой момент я могу всё и всех потерять!
– В моём теле я в безопасности.
– Я не могу это принять.
– В моём теле я в безопасности.
– Укутать себя и обнять.
– В моём теле я в безопасности.
– Впервые бёдра расслабились.
– В моём теле я в безопасности.
– С волною тепла в сон отправились.
– В моём теле я в безопасности.
– С благодарностью за этот спор.
– В моём теле я в безопасности.
– Смотрю на истину в упор.
У храма – листок,
мне было пять,
смальтовый взгляд Христа.
Внутрь зовёт Царица Небес, миндальные
руки сложа.
Снова был приступ и повезли в ночь,
в деревенскую глушь.
Бабка катала яйца по мне: «Детухны дух –
уже дюж.
Красть захотят такую судьбу, Господи упаси».
Штамп на выписке с диагнозом: «доживают –
до двадцати».
Знахаря пальцы на девственной коже – душа
не в пятки, душа из груди.
Вор!
Ребёнком я просто не знала, как себя защитить.
Память всё вытерла, лишь пару дней помню
с тех первых лет.
Дальше жила не своею судьбой:
секты,
карьера,
детей своих нет.
Утром бомбили впервые мой дом,
где храм,
где я росла.
Папа был жив ещё, я – далеко, родных обнять
не могла.
Ты обещал поддержать и держать.
Ночь провела одна.
Рухнули два основания моего холма.
Лава под ними хлынула под рёбра и прожгла
то, что изменило меня раз и навсегда.
Руки дрожали, губы не слушались.
Чьими они до этого были?
Ничьими.
Никакими…
Снова всё тот же следующий вечер.
Слово в груди тишиной прорастало.
Выдохнуть – вдоха еле хватало.
Лицо через плечи в ключицу стекало.
Шло или сыпалось – время стихало.
Вверх обратиться, казалось, что не с чем:
в груди весь февраль от шока молчало,
в бессилии пряталась под одеяло,
беспомощность плесенью прорастала –
долгая память – торжествовала.
Казалось, что скоро вздохнуть будет нечем.
Молилась – своих чтобы не смяло,
пока из Смоленска в Днепр стекала
река, исток чей, устье и оба яра
свои оказались… Память смывало.
Подсчёт каждых дней стал бесконечен,
нутро мягким знаком себя ощущало.
В деревне на кладбище свежие ямы,
их разрывало, потом засыпало.
Светало.
Прошлое в яви яму копало.
