Алина Кузнецова
Родилась в городе Ашхабаде Туркменской ССР. С 2003 года живёт в России – в г. Костроме. Училась в Костромском государственном университете по направлению «филология». Окончила аспирантуру по специальности «отечественное литературоведение». Публиковалась в московских изданиях («Литературная Россия», «Литературная газета», «Знамя»). Автор книг стихов «Леопардовые сны», «Кошкин город», «Четыре всадника». Член СП России. Лауреат Международного поэтического конкурса издательства «СТиХИ» (2022). Лауреат областной премии имени И. А. Дедкова (2025).
Из цикла «Соседняя улица»
В день Сотворенья и жизнь напролёт
дому мерещилось, что он плывёт.
Лопнули трубы, искрят провода.
Кажется дому: под килем вода.
Стёрлась обшивка, мачты гниют…
Дом состоит из отдельных кают.
В третьей – Серёга, в пятнадцатой – Глеб
спят, существуют и кушают хлеб.
В пятой Полканом сгрызается кость:
твари по паре, увы, не далось.
В каждом окошке светит звезда
людям, плывущим незнамо куда.
В двадцать седьмой – старикан-обормот,
вечно взволнован, в окна орёт
людям, глядящим из соседних кают,
и проклинает дурацкий маршрут.
Как-то кричал он: «Мы сели на мель,
нам не видать хороших земель!»
То он споёт, то прошамкает стих,
будто он знает побольше других.
…Где и когда начинал этот путь,
Дом не запомнил. Казалось бы, чуть:
вспомнишь, приникнешь – к истокам
прильнёшь;
истин затасканных зыбкая ложь
станет яснее… Да разве?.. Да где! –
светлые блики на мутной воде…
Чёткий маршрут Дом наметил себе:
сила – в движении, правда – в борьбе.
…В оное утро в небе всплывёт
Дом-мифотворец, Дом-теплоход.
В двадцать седьмой умрёт капитан –
не покачнётся Дом-великан.
Мир земле, вечерней и грешной…
В. Ф. ХодасевичБабка на лавке: пронзительный взгляд…
Август кромешный, влажный и тёмный.
Бабка глядит сквозь пространство и над
улицей в лужах, фонарь монотонно
штопает светлым унылый ландшафт.
Кто нас согреет, сирых, бездомных?..
Август. Аптеки облезлый фасад…
Август. Закутавшись в тёплом и пёстром,
вышепчешь, бабка, счастья себе?
Город осенницы – вымерзший остов
утлого зверя, в трудной борьбе
слёгшего… Речка затихла под мостом,
тёмные лапы дорог сбавили бег…
августа бег…
…То, что у тебя в голове происходит,
может быть настоящим…
Иэн Бэнкс. Воронья дорога
В окнах больницы утро. Ввозит еду фургон.
На чугунных воротах – стаи литых ворон.
Да. Грузовик уедет. А их запрут.
Здесь в коридоре смех и резкий голос врача,
мышью скребётся швабра, тихо в плинтус стуча.
Крики ворон… От боли, что ли, орут?!
Окна палат глядятся в небо, под небом – парк.
Тропка к дыре в заборе, сверху вечное крак?..
…Тихо лежи. Тетрадь под подушку спрячь.
Тихо, Смирнов… С обходом идёт главврач.
В детстве чему учили? Вот и не плачь.
Разве ещё не понял? Здесь побеждает тот,
кто различит тональность резких гортанных нот.
Кто разберётся в шифре выкованных ворот,
кто по тропе вороньей к самой сути придёт…
Из цикла «Пески»
Песочные часы
Всё существует внутри.
Упанишады
Караван тонул в белом мертвенном блеске, но верил, что движется; переселялся в вечность, но считал, что живёт.
Антуан де Сент-ЭкзюпериТак далеко, что… (…Не стану
церберов памяти чутких будить.)
…Между барханов цветистая нить –
шёл караван из Ирана.
Хмур проводник. Одурманенный взгляд,
смуглые пальцы на чётках лежат
в перстнях серебряных. Солнце как ртуть.
Выстлан скелетами Шёлковый путь.
Вяло верблюдицы шлёпают в ряд,
щедро навьюченные серебром,
медью, оружием, прочим добром.
Камни горят в перемётных сумах,
переливные цветы на коврах.
Всюду опасность – за каждым холмом.
…Слыша гортанное иллеаллах,
люди, послушные, падают в прах,
лица закрыв. Взгляд поднимут в тоске –
вязкое солнце лежит на песке.
Где-то прохлада… там женщины, дом.
Ждут их на родине дни и… года,
но не дойти каравану туда:
стоит пескам только жвала сомкнуть –
кто эти люди да где этот путь?..
Годы – песчинками в гнутом стекле,
Что у кого-то шуршат на столе.
…Был ты иль не был на этой земле…
Цикл «Байковые сказки»
– Мама, ты слышишь шаги? –
раздастся средь сумрачных комнат.
– Да Бог с тобой, засыпай, –
встревоженной женщины шёпот.
Из форточки галочий грай,
на стенке от лампы круги.
– Мама, я видел его:
он добрый, забавный и тихий,
с большим разноцветным зонтом…
Вчера приходила врачиха
и цокала всё языком
над спящим. Скорей б рассвело…
Не спится, и мальчик спокойней
под утро. Заброшенный дом
дичает. Забыт на балконе
с античными мифами том.
– Мама, он завтра придёт!
Ночи, бессонные ночи…
Мальчик про дальние страны
бредит, о чём-то бормочет,
взгляд лихорадочный, странный.
…Минет и месяц, и год…
Вот без слезинки и вздоха
женщина дом обойдёт:
сыро, под старым зонтом
кукла… Весны суматоха,
галки орут за окном…
Сказка для няни
– Лес таинственный да глухой,
за-под кромкою кружевной
травы пряные, томный пруд,
чудеса и сказки живут…
Но туда не ходи теперь:
там повадилась птица-зверь –
расщеперилась, залегла,
два негнущиеся крыла
запрокинула до небес.
Обходи стороною лес,
потому как отныне тут
все тропинки в гибель ведут.
Как раздастся со всех сторон
то ли хохот, а то ли стон –
закурнычет эхом потерь
то ли птица, а то ли зверь.
Заслыхав её, человек
потеряет себя навек…
– Кто там, няня?
– Быть может, мышь…
Что ты, дитятко, всё не спишь?
– Мне совсем теперь не до сна.
Почему она там одна?
Зимы, вёсны, за годом год
отчего она гнёзд не вьёт?
– Спи уж… поздно…
А утром встав,
видит няня: постель пуста…
Лишь в окно – сквозной ветерок,
лишь глядит, напыщен и строг,
на подушке вышитый сыч.
…Няня, няня, не жди, не кличь.
…За окошком стоит стеной
Лес таинственный, лес глухой…
Легенда сонного озера
«…В твоих тёмных глазах отраженья огня.
Слушай, девочка, сказку, гляди на меня.
…В хищной пасти скалы как стальная блесна
это странное озеро – озеро сна…
Берег – словно цепляющий небо плавник,
здесь годами не слышен ни щебет, ни рык.
Можжевевельник зелёным стоит круглый год,
несъедобных плодов терпкий сок бережёт.
Листопадов и вёсен не знает гранит.
В глубине, где разлом тектонических плит,
рыба-время с приманкой завязла на дне,
зачарованно годы застыли над ней,
от вулканов со дна поднимается чад,
и смыкаются воды, и в небо глядят…
Как он выжил там, бросивший вызов судьбе,
тщетно ищущий встречи с подобным себе?
Кто он: рыцарь чистилищ, библейский ли зверь,
проводник или бес? Может, в прошлое дверь
не находит никак, неуклюжий, большой,
телом – ящер и странник бессонной душой?
Отшумела эпоха реликтовых кущ,
соплеменников род, говорлив и могуч,
высох в мел, растворился в пыли эстакад,
здесь венцы эволюций победу трубят.
Но всплывает он вдруг из летейских пучин –
чей-то призрачный бог, чей-то проклятый сын.
Он приходит опять и выносит в зубах
двадцать тысяч веков как закопанный страх…»
Тёплый шёпот прошёл по уснувшей реке,
над заснувшей девчонкою на рюкзаке.
Только там, над водою, где лунный просвет,
прояснился лох-несский почти силуэт.
